Инженер Петра Великого 9 - Виктор Гросов

Ломается предсказуемо. Фраза сверлила мозг. Я поднес бокал к свече. И вот он: крошечный, почти невидимый пузырек воздуха, застывший в толще стекла. Дефект. Концентратор напряжения. И тут же — рассказ Анны. Управляемое напряжение, прочная, монолитная ампула, которую нужно заставить разрушиться по заранее заданному сценарию.

— Надрезы… — прошептал я.

Первая мысль — нанести их снаружи. Нет, глупо. Ослабит конструкцию, будет видно. А если… изнутри? Нанести на внутреннюю поверхность сеть микроскопических, невидимых царапин. Создать линии будущего разлома. Ампула останется прочной при транспортировке. Но при резком инерционном ударе в момент выстрела внутреннее напряжение пойдет именно по этим линиям. Она распадется на калиброванную пыль.

Я вскочил, опрокинув бокал. Красное вино растеклось по полу, но я уже был у стола. Смахнув в сторону документы Анны, я схватил грифель. Хаос в голове сменился порядком: мысли, как по команде, выстраивались в четкую схему. Смесительная камера, расположение ампулы, вышибной заряд… Все встало на свои места.

Сколько прошло времени — не помню. Только когда последняя линия легла на чертеж, я откинулся на спинку кресла в полном, звенящем опустошении. Решение было. Правда тело, державшееся на чистом адреналине, наконец сдалось. Глаза слипались, и тяжелая дрема навалилась прямо за столом.

Меня вырвало из забытья ощущение чужого присутствия. Голова резко вскинулась. Надо мной, склонившись, стояла Анна — накрывала мои плечи плед. Наши лица оказались на расстоянии ладони. Ее дыхание на моей коже. В глазах простое женское любопытство, и, кажется, искреннее сочувствие. Повисла неловкая пауза. Ее тихий жест пробил броню, и в эту секунду я ощутил себя до смешного уязвимым. Она медленно отстранилась, поправила плед.

— Вам нужно отдыхать, Петр Алексеич, — тихо сказала она и, не дожидаясь ответа, выскользнула из комнаты.

Я остался сидеть, укрытый пледом, вдыхая оставшийся в воздухе легкий запах ее духов. Решение для оружия было найдено. А вот последний рубеж обороны собственной души, кажется, только что пал.

Утро ворвалось в разум запахом пролитого вина. Идея отлилась в металлической четкости. Однако для ее воплощения требовался инструмент, создать который мог лишь один человек: Андрей Нартов. Тот, кто презирал саму суть моей затеи.

Нартов стоял в механическом цеху у нового токарного станка, с почти нежной точностью проверяя плавность хода суппорта. При моем появлении он не обернулся, но спина его напряглась. Стена отчуждения между нами стала почти осязаемой.

Я обошелся без предисловий, развернув на верстаке, поверх его собственных чертежей, свой ночной набросок — схему станка для нанесения внутренних надрезов.

Нартов долго молчал. Взгляд его скользил по линиям. Он видел сложнейшую механическую задачу.

— Изящно, — произнес он. — Превратить хрупкость в оружие. Весьма в вашем духе, Петр Алексеевич.

— Сделаешь? — спросил я в упор.

— Сделать можно все, — он пожал плечами. — Вопрос — зачем? Чтобы помочь вам создать вашу… потраву?

— Хватит играть в совесть, Андрей, — мой голос стал жестким. — У нас война. Мне нужен твой станок.

Он медленно повернулся.

— Я сделаю станок. Но я требую, чтобы на испытаниях моего зажигательного снаряда присутствовал тот же царевич Алексей. Пусть у него будет выбор.

Это был, а вызов. Он не сдался, продолжал свою «войну».

— Хорошо, — кивнул я. — Соревнование так соревнование.

— Станок будет готов через неделю.

Он отвернулся. Гений снова был моим. Друг — нет.

Вечером, когда усталость превратила кабинет в подобие склепа, собралась моя новая команда. Команда прагматиков. Мы сидели у камина. Дюпре, с бокалом вина в руке, выглядел как скучающий аристократ на казни. Ушаков был самой сутью контроля. А Анна Морозова, с деловой папкой на коленях, странно поглядывала на меня. Когда я, разложив на столе ночные чертежи, закончил излагать свой план — не только техническую часть, но и стратегию его применения, — тало тихо. Ни одного вопроса о морали, ни единого сомнения в допустимости. Только оценка эффективности.

Первым нарушил тишину Ушаков.

— Для полной и абсолютной секретности, — произнес он, не моргнув, словно зачитывал параграф устава, — группу мастеров, работающих над созданием станка, после завершения проекта следует перевести на дальний объект. Сроком на два года. Разумеется, для их же собственной безопасности.

Он сделал паузу. «Безопасность» в его устах означала изоляцию, тюрьму без решеток, где единственным стражником будет расстояние.

— Дорого и неэффективно, — немедленно вмешалась Анна, постукивая ногтем по кожаной папке. Ее взгляд был взглядом купца, оценивающего товар. — Перевозка, содержание… Проще и дешевле выдать им единовременную премию за молчание. Сумму, которая привяжет их страхом ее потерять. И приставить к каждому по соглядатаю из ваших людей, господин Ушаков. Наблюдаемый человек — управляемый актив.

Дюпре, наблюдавший с ленивым любопытством, тихо усмехнулся в свой бокал. Он сделал небольшой глоток.

— Мадам, господа, вы усложняете, — протянул он с легким французским акцентом. — Вы рассуждаете о цепях и клетках. Но есть решение элегантнее. Мертвецы — самые надежные хранители тайн.

В камине треснуло полено, выбросив сноп искр. Три варианта. Три ступени в ад: ссылка, подкуп, убийство. И все они обсуждались с таким видом, будто речь шла о выборе поставщика древесины. Кажется пора заканчивать с этим. Всему есть предел.

— Мы повременим с этим, — мой голос прозвучал отстраненно.

Проснувшись задолго до рассвета, я подошел к окну. Игнатовское, раскинувшееся внизу, жило своей собственной, лихорадочной жизнью в сотнях огней мастерских и казарм. Это был единый, дышащий механизм, созданный моей волей. Далекий, упрямый огонек в окне Нартова больше не вызывал укола совести или тоски по дружбе. Теперь это был лишь индикатор на приборной панели: «критически важный винтик работает». Яркие огни казармы, где солдаты спали перед утренним учением, — это не люди, а конечные потребители продукта, система доставки. Больше никакой рефлексии, никаких эмоций. Просто бесстрастная инженерная оценка. Одиночество перестало быть бременем и стало операционной необходимостью. Ценой эффективности.

Я смотрел на свое творение — сложный, безупречно работающий механизм из людей и машин, шестеренок и судеб — и видел, что сам стал его самой главной и самой изолированной деталью. Центральным процессором, который отдает команды, но не имеет права на сбой. Все инструменты для победы были в моих руках. Вот только платой за них стали те самые люди, ради которых все это и затевалось.

Глава 16

Игнатовское, ноябрь 1707 г.

Прижавшись лбом к ледяному стеклу высокого окна, я наблюдал