Проклятый Лекарь. Том 5 - Виктор Молотов

— Если вопросов нет, приступаем к работе. Глафира Степановна, зайдите ко мне через час, обсудим закупку лекарств. Остальные — по палатам.

Он кивнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Как только дверь за Рудаковым закрылась, ординаторская взорвалась шепотом, как улей потревоженных пчел.

— Что это было? — изумленно выдохнула Глафира Степановна. — Это точно наш Рудаков?

— Может, подменили? — предположила Марина. — Инопланетяне похитили, а это клон?

— Или таблетки какие принял, — добавила Варвара. — Антидепрессанты или транквилизаторы.

— Может, жена пригрозила разводом? — высказал версию Костик. — За болтливость и занудство?

— У него нет жены, — напомнила Глафира Степановна. — Он холостяк.

— Тогда начальство пригрозило увольнением?

Костик откашлялся, привлекая внимание:

— А я знаю, что случилось!

Все повернулись к нему.

— Ну? — нетерпеливо спросила Варвара. — Не тяни!

Костик сделал театральную паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием:

— На него просто подействовал вчерашний разговор с нашим Святом. Он вообще вчера в туалете плакал и мамочку звал. Я сам слышал.

Вот умеет он приврать. Ну это ладно.

Все тут же зашушукались и начали ликовать.

— Это победа! — говорила Глафира Степановна. — Наш Свят нас всех спас!

Все были с ней согласны.

В этот момент дверь открылась, и в ординаторскую вошла… Ольга.

Я узнал ее не сразу. Последний раз, когда я ее видел, она была при смерти — бледная, истощенная, с темными кругами под глазами. Проклятие высосало из нее почти всю жизненную силу.

А теперь передо мной стояла цветущая девушка, полная жизни и энергии.

— Оля! — первой воскликнула Варвара. — Ты вернулась!

— Ольга! — Глафира Степановна бросилась обнимать коллегу. — Как ты? Как здоровье? Мы так волновались!

— Олечка! — Костик вскочил, рассыпав крошки от бутерброда. — Ура! Наша красавица вернулась с больничного!

Только Марина смотрела и хлопала глазками.

Все окружили Ольгу, наперебой спрашивая о самочувствии, засыпая вопросами, трогая за руки, как будто проверяя, что она настоящая.

— Девочки, мальчики, спокойно! — смеялась Ольга. — Я в полном порядке! Даже лучше, чем была до болезни!

— А что с тобой было? — спросил Костик. — Никто точно не знает. Рудаков всем говорит — переутомление, но это же чушь!

— Это… сложно объяснить, — Ольга замялась. — Редкое заболевание. Энергетическое истощение.

Хороша формулировка. Технически правда — проклятие действительно истощало ее энергию. Но звучит как медицинский диагноз, а не как мистика.

И тут я заметил кое-что тревожное.

Ольга смотрела на меня.

Не просто смотрела — пожирала глазами.

В ее взгляде горел странный огонь — смесь благодарности, восхищения, обожания и чего-то еще. Чего-то, что заставило меня внутренне напрячься.

Только этого не хватало. Синдром спасителя в чистом виде. Пациентка влюбилась в врача, который ее вылечил.

Это даже в учебниках психиатрии описано — перенос положительных чувств на терапевта, смешение благодарности с романтическими чувствами. Обычно проходит через пару месяцев. Обычно.

Классика жанра. Она и до этого неровно дышала, а тут совсем с катушек слетела. Прямо как Варвара.

Я перевел взгляд на нее и увидел, что она тоже заметила, как Ольга на меня смотрит.

Лицо окаменело. Челюсти сжались, ноздри раздулись, в глазах полыхнула такая ревность, что, казалось, воздух вокруг нее нагрелся на несколько градусов.

Вот дерьмо. Любовный треугольник в отделении. Две женщины, готовые вцепиться друг другу в волосы из-за меня. А у меня еще Анна Бестужева на горизонте маячит.

Нужно срочно что-то с этим делать, пока они не устроили тут «Санта-Барбару» с выяснением отношений, битьем посуды и прочими женскими радостями.

Я уже собирался уходить, когда в дверь постучали.

Стук был робкий, неуверенный, словно человек за дверью сомневался, стоит ли вообще беспокоить.

— Войдите! — крикнула Глафира Степановна, отвлекшись от Ольги.

Дверь приоткрылась на пару сантиметров, и в щель просунулась голова.

Я едва не выронил историю болезни, которую машинально взял со стола.

Это был барон Михаил Долгоруков собственной персоной.

Что он тут забыл?

У него сегодня должна быть операция с Ильюшиным.

— Доктор Пирогов, — прошептал он хриплым, сломанным голосом. — Можно вас на минутку?

В его голосе звучало отчаяние, граничащее с паникой. Глаза бегали, не фокусируясь ни на чем конкретном — признак сильного стресса или страха.

Странно видеть такое от бывшего военного.

— Конечно, барон, — я встал. — Коллеги, извините.

Долгоруков поманил меня пальцем — жест был судорожный, почти истерический. Палец дрожал так сильно, что казалось: он пытается дирижировать невидимым оркестром.

Я вышел в коридор. Долгоруков огляделся — влево, вправо, даже вверх посмотрел, словно ожидал, что враги могут свалиться с потолка.

Убедившись, что коридор пуст, он вдруг схватил себя за волосы обеими руками. Его лицо исказилось гримасой абсолютного ужаса:

— СПАСИ МЕНЯ!

Глава 13

— Барон, выдохни, — сказал я, заметив, что он начинает синеть от недостатка кислорода. — Вдох-выдох. Медленно. Что случилось?

— Свят! — он схватил меня за рукав халата. — Я погиб! Окончательно и бесповоротно погиб!

— Это медицинский диагноз или фигура речи?

— Хуже! Это социальная смерть!

Ах да. Похоже, он все-таки последовал моему совету.

— Барон Долгоруков, — я использовал официальный тон, чтобы привести его в чувство. — Объясните внятно и по порядку, что произошло.

Он огляделся по сторонам, словно ожидая, что из-за угла выпрыгнет опасность:

— Я идиот, Свят! Полный, законченный, безнадежный идиот!

— Это самодиагностика? — уточнил я. — В Международной Классификации болезней такого диагноза нет. Есть олигофрения — или умственная отсталость, но ты под критерии не подходишь. Хотя еще минут пять такого поведения, и я начну находить симптомы этой болезни.

— Да хуже! — он всплеснул руками. — Вчера вечером я… я кинул клич!

— Клич? В больнице? Видимо, не боевой.

— Я написал всем знакомым! — простонал он. — Всем! Что лежу в больнице, что мне предстоит серьезная операция! Ну как ты и говорил.

— Логично. И что в этом плохого?

— А то, что откликнулись ВСЕ!

— Популярность — это же хорошо, — пожал я плечами.

— Не все, а ВСЕ ОНИ! — он смотрел на меня с ужасом человека, приговоренного к четвертованию. — Все мои… как бы это сказать…

— Кредиторы? — предположил я с усмешкой, хотя прекрасно понимал, о чем речь. Видеть его в таком состоянии было забавно.

— Хуже!