Тасмин - Александр Операй

Четырнадцать лет она была «недостаточной» для своего отца из-за того, что родилась девочкой. Убила свою мать. Оказалась с характером.

Этим утром она стала «недостаточной» для самой себя.

Любовь.

Скучные греки придумали кучу глупых слов: сторге, филия, эрос, агапэ! И все это чтобы потом свободно спать с кем попало. О да. Так все и было. Всему нужно дать название, чтобы хоть как-то справится с абсурдом невыразимого. НЕСУЩЕСТВЮЩЕГО!

Никакой любви нет.

С тобой все в порядке, Даутцен.

Твои подружки просто глупые и жестокие дуры.

— И как ты могла в него не влюбиться? Он так прекрасен. Эти руки. Эти ноги. Глаза.

Тошно.

Даутцен отвлеклась от мыслей и взглянула на отца.

Он все еще молился.

И так каждое утро. Утомительно скучно. Опять разговоры о любви. Только теперь от Даутцен требовали поверить в любовь некоего старика на небе, который наблюдал оттуда за всеми людьми. И, конечно, любил их. Но безумие вовсе не в этом. Безумием было просить ее любить старого деда в ответ.

Отец склонился над алтарем еще ниже.

Даутцен подозревала, что в такие моменты он думал о своей жене.

Аннека умерла во время родов. Четырнадцать лет назад.

Даутцен ее не знала. И поэтому совсем не любила. Иногда она ненавидела мать всем сердцем. Этот призрак омрачал отцу жизнь. Состарил Михаила преждевременно, не дал ему жениться повторно и завести других детей.

Отец говорил — это любовь.

Даутцен не верила ему, но молчала.

Она могла бы сказать. О да! За словом в карман бы не лезла.

Такая любовь больше похожа на мучения во славу НИЧТО, которое лежит в семейном склепе под зданием церкви. Она убивает душу. За спасение которой все здесь так часто молятся.

Священник зыркнул на Даутцен и зашипел как змея в Райском саду в тот самый день, когда Ева сорвала дурацкое яблоко.

Видимо что-то с лицом. Маска сползла! Вот оно что. Придется поправить!

Даутцен склонилась над священным писанием и затараторила какую-то белиберду на латинском. Молитв она не помнила. Пела псалмы не впопад. Бегло знала имена святых и уж совсем не принимала всей этой истории с казнями, сжиганием на кострах и концепции великомученичества за людей и их грехи. Капеллан считал ее дурой. Но неопасной. Пару раз он назвал ее безнадежной, когда рядом не было Михаила и никто из слуг не мог слышать. Вы! Просто очередная женщина, которая ничего не смыслит в книгах!

Ага.

Забыл добавить В КНИГАХ, которые написали мужчины.

Эх!

Нет смысла спорить с дураками и с теми, кто уже все для себя решил. А как бы хотелось! Сказать всем этим людям, которые собрались здесь на заутреннюю, что вся их любовь к деду на небе такая же глупая шутка, как любовь к человеку здесь на земле.

Нет любви.

Даутцен никогда никого не любила.

Служба между тем продолжалась уже около часа. Хотелось есть и пить. Но больше всего — писать. Мучения. Вот о чем речь. Теперь хоть что-то понятно.

Даутцен украдкой тронула отца за локоть.

Он вздрогнул и едва не зевнул.

Боже! Он спал!

Даутцен хотелось смеяться.

— Пожалуй, закончим.

Михаил поднялся с колен и следом за ним ожили все прихожане. Они тоже спали. До этого мига в церкви будто и не было людей. Лишь статуи святых, росписи на стенах и гобелены.

Михаил поблагодарил священника, поцеловал алтарь и направился к выходу.

Даутцен старалась не отставать.

2

Михаил прошелся по комнате и встал у окна.

Во дворе все еще возились с лошадьми и обозом. Какой-то неумелый паж поскользнулся в грязи и уронил господский сундук с одеждой, чем вызвал взрыв хохота.

— Мне не нравится.

— Ну и зря. В этом платье я хоть как-то похожа на мать.

— Речь не об этом.

Даутцен перестала вертеться у зеркала и кивнула служанке на дверь.

— Ребенком вы любили меня больше. Я выросла в некрасивую девушку?

— Нет. Теперь не время для праздников и веселья.

— Еще только утро.

— Не притворяйся глупой. Я знаю, что ты берешь мои книги.

Даутцен пожала плечами.

— Без спроса.

— Никто не видит, как я их читаю.

— Хорошо.

— Священник думает, что чтение для девушек вредно.

Михаил взглянул на дочь.

— Откуда тебе знать его мысли?

— Я изучала латынь.

Михаил глубоко вздохнул и снова бросил взгляд в окно.

На полях все еще снег. Черные птицы бродят там туда и сюда в поисках зерна. Весна никак не начнется.

— Ты не обязана ехать.

— Он твой лорд.

— Не сегодня завтра Бледный передумает и назначит кого-то другого.

— Доживем ли мы до этого дня?

Михаил подошел к Даутцен и взял ее за руки.

— Это все ненадолго.

— Лорд Линдеман зовет меня ко двору, но на самом деле берет в заложники.

Михаил хотел возразить, но лицо его дрогнуло. Он отвернулся к стене.

— Прости меня.

В комнате стало холодно и неуютно. Что-то изменилось. Нервозность отца передалась Даутцен. Она почувствовала страх перед будущим, которое всегда казалось ей достаточно предсказуемым и скучным.

Ну что могло с ней произойти?

Рано или поздно отец бы выдал ее замуж за одного из своих соседей. И все. Дальше только бесконечные роды и похороны. Также как было с матерью и бабушкой. Даутцен верила, что буквально первый ребенок убьет ее. Таково проклятие. Оно преследует женщин из ее рода на протяжении нескольких веков. Даутцен смирилась с судьбой. Предназначение. Ничего другого и не могло случиться.

Все просто.

Выйти замуж. Родить. Умереть.

Скучно.

Теперь только страх.

Тошнота.

Забыла поесть.

Что теперь сделать, чтобы снова стать собой? Вернуться к образу беззаботной дочери богатого барона. Вести пустые разговоры, заниматься домашними делами, ходить в церковь, читать книги. Все это исчезло. Теперь ничего не будет как прежде. Ты словно потеряла невинность. И случилось оно против твоей воли. Пора повзрослеть.

Даутцен обняла отца и расплакалась.

3

В обед все было готово к отъезду.

Во дворе замка толпились люди и ржали лошади. Гам, шум, суматоха. Слуги сновали туда и сюда между телегами и каретой, то вынимая какие-то вещи, то запаковывая их обратно. Несколько грязных хрюшек каким-то образом умудрились сбежать из хлева и теперь бегали по всему двору, спасаясь от шута и свинопаса.

Последний раз Даутцен видела так много народу только в тот день, когда Михаил вернулся из столицы и привез весть о мире. Тогда Бледный, заручившись поддержкой лорда Линдеманна, расправился со всеми претендентами на престол своей матери и стал править Старым королевством так, будто имел