Старуха 4 - Квинтус Номен

– Утюги – тоже работа важная, и меня они от работы не отвлекут. А чем занимаюсь… студенты мои с аспирантами все же придумали цветную пленку для киношников. Правда то, что на пленке получается, смотреть невозможно, да и отснятое через месяц-два портится безвозвратно…

– А зачем тогда…

– Но зерна почти нет, светочувствительность такая, что можно буквально ночью при свете звезд снимать. И цветоотделенные негативы с нее для гидропечати получаются прекрасные, так что теперь цветное кино можно простыми камерами снимать. С Переславлем они уже работу начали, вроде обещают, что к маю выпуск этой пленки на заводе наладят…

– Это хорошо, а что еще?

– А все прочее – просто рутина. Придумываю разные новые пластмассы, изучаю их свойства, потом пишу заключения о том, что такие пластмассы никому вообще не нужны…

– Я же серьезно спрашиваю!

– А я серьезно и отвечаю. Это работа исследовательская, и в девяноста девяти процентов случаев выясняется, что продукт получить можно, но пользы от него, кроме вреда, вообще нет. Но пока не попробуешь, то и этого не узнаешь – но один-единственный процент, когда получается что-то полезное, все расходы на исследования покрывает. Собственно, поэтому меня утюги и не отвлекут: экспериментов тысячи, но ими занимаются студенты под руководством аспирантов, а я только результаты анализирую – а этим можно и дома заниматься.

– Это ты к чему? – с подозрением в голосе поинтересовался Валентин Ильич.

– Именно к этому: на следующий учебный год у меня совсем уже не научные планы…

О том, что отдых в подмосковном санатории вызвал определенные последствия, Вера начала подозревать уже в конце февраля, а в марте убедилась в этом окончательно. После чего она до минимума сократила свои контакты с разной «вредной химией» и всерьез занялась уже вопросами подготовки специалистов в химических институтах. Институтов-то было уже немало, а вот учебные программы в них Веру совершенно не радовали. Да и как они могли ее порадовать, если на дворе стоял уже тридцать девятый год, а основным учебником по органической химии была монография еще Дмитрия Ивановича Менделеева! То есть в университетах (двух, московском и казанском) имелись и более современные учебники – а вот во всех прочих учебных заведениях с этим было отвратительно. То есть и в столичных университетах с учебниками особого счастья не наблюдалась, но это компенсировалось прекрасным преподавательским составом, а вот на периферии картина выглядела просто печально. И даже в Ленинграде… школа-то там усилиями того же Фаворского сохранилась очень хорошая, но вот выпускаемых в Ленинграде химиков в НТК на работу старались не брать.

Лаврентий Павлович даже по этому поводу чуть не поругался с Верой:

– Вот объясни мне: мы подобрали тебе на завод, как ты и просила, лучших выпускников, на их проверку потратили столько времени и сил – а ты заявляешь, что они тебе, видите ли, не годятся! Что за капризы? В конце концов, ты тут не владычица морская…

– Они не годятся.

– Это я уже слышал. А объяснить, почему не годятся, можешь?

– Могу, но вам мои объяснения не понравятся.

– Ты мне вообще не нравишься… особенно в последнее время, но я терплю. И еще раз потерплю, так что выкладывай свои объяснения. Причем такие, чтобы я проникся твоей правотой.

– Ну, проникайтесь. Они – не годятся.

– Старуха, ты меня сейчас из себя выведешь!

– А я не договорила. Они не годятся потому что они считают себя великими специалистами, причем лучшими специалистами. Просто потому, что они в Ленинграде учиться соизволили, лучшими. Такому на производстве говоришь простым русским языком: так делать нельзя – а они делают. Потому что считают, что тот, кто им это говорит, в химии ничего не понимает. Они понимают – а остальные не понимают, просто потому не понимают, что учились не в Ленинграде. У нас на химзаводах было за последние два года шесть серьезных технологических аварий, и вот все шесть случились потому, что ленинградцы делали то, что делать нельзя, и делали это несмотря на предупреждения о недопустимости таких действий. Я уверена, что не все ленинградские выпускники такие козлы, но мы же не можем заранее знать, козел человек или просто баран? Поэтому я предпочитаю подстраховаться: для меня уж лучше простой завода, чем его взрыв. Или даже не взрыв, но вы статистику смотрели? Сорок два трупа из-за нарушения техпроцессов…

– Так нам что, закрывать химфак ЛГУ и остальные химические институты в Ленинграде?

– Не надо закрывать, для тамошних выпускников и в самом Ленинграде работы хватит. Просто не нужно их из Ленинграда выпускать к нормальным людям.

– Мне кажется, что ты…

– Зараза. И контра, само собой. Но мне нужны работающие заводы, всей стране нужны заводы, которые не взрываются, а продукцию выпускают! А если учесть то, что людей я просила подобрать на заводы, авария на которых все окрестности сделает непригодными для любой формы жизни…

– Это как непригодными?

– В принципе непригодными. Если на заводе в процессе работы циркулирует тонн пятьсот фосгена, то пускать туда людей, которые теоретически, пусть и с небольшой вероятностью, этот фосген могут выпустить наружу… Сразу скажу: в Ленинграде таких заводов нет, так что там эти специалисты максимум, так пару районов отравить смогут.

– То есть я понимаю, ленинградцев тебе больше не предлагать?

– Всё верно. Алексей Евграфович, кстати, о такой особенности местных химиков знает, поэтому у него вообще никаких работ с особо ядовитой химией не ведется. А вот у нас такие работы ведутся постоянно… и, кстати, не только у нас: взять тот же Балейский рудник, так там синильная кислота буквально цистернами используется! А чтобы весь город отравить, ее и ведра хватит…

– Ладно, не кипятись. Я уже проникся и осознал свою неправоту, но и ты могла бы раньше все это сказать, причем спокойно и без ругани. Только уж ты постарайся в дальнейшем мне про подобные вещи все же заранее говорить…

– Обещаю. Да, раз уж разговор про всякую ядреную химию пошел: нужно на Итурупе поставить минимум полк охраны.

– Это зачем? То есть почему именно полк?

– Там водится металл один,