Либелломания - Н. Мар

Бритц сидел один без движения какое-то время. За белой стеной, с которой он стёр окно, сиреневые горы хвастались шапками снега, а долину за городом дразнили солнечные зайчики и обнимала радуга. Кайнорт знал, что они там, он чувствовал их, представлял слишком ясно и ненавидел. Кто-то отворил дверь пси-блока. Эзер в белом халате протяжно вздохнул, прошёл в угол и сел на пол бок о бок с пациентом. Что-то звякнуло и чпокнуло.

— Нести чушь — это талант, — Верманд поднял безвольную руку Бритца со стаканом и налил туда вина.

— Я нёс.

— Почему ты убрал труп Эмбер Лау?

— Боюсь трупов.

— Ладно, допустим. Слушай. Выйди отсюда и докажи, что Шпай ошибается. Разорви трёх-четырёх рабов на невольничьем аукционе. Это тут, неподалёку. Будет порча чужого имущества, назначат повторную экспертизу. А уж если эзера убьёшь…

— Вер, я пытаюсь лечь в психушку, чтобы не убивать, а ты предлагаешь мне убивать, чтобы лечь в психушку. Что у тебя было по логике?

— Тройка, — весело ответил Верманд. — Не хочешь убивать — устрой ограбление. Нанеси увечья. Уничтожь произведение искусства, сожги музей. Разбей, взорви, затопи. Мне тебя учить?

— Не обижайся, можно увидеть твою лицензию на этот год?

Рассмеявшись, Верманд поднялся с пола. Они с Кайнортом были похожи, словно одного и того же человека нарисовали разные художники в разные годы уникальным стилем. Весельчак и зануда, гедонист и перфекционист, психиатр и психолог. Стрекоза и муравей. Верманд показал на стол:

— Знаешь, на что похоже это пятно? На то пятно, ну? Когда я хотел тайком отпить из папиного бокала и пролил вино на ковёр. Помнишь?

— Нет. Ты постоянно что-то проливал.

— И когда папа спросил, кто посмел, я дико струсил. Это был чудовищно дорогой ковёр. Папа обводил гостиную взглядом, от которого всем хотелось провалиться сквозь землю. А ты вдруг ляпнул: «Это я». Ты уже в одиннадцать понимал, что тебя любят больше, только пользовался этим неправильно. А дед дал тебе затрещину, усмехнулся и спросил: «Что ж ты, бестолочь, не догадался свалить на горничную?», и за это всыпал тебе ещё. Ну, помнишь?

— Это когда спустя полчаса восторжествовала справедливость.

— Да, только не в том, что меня убила собственная мать, — Верманд говорил о ней словно о вчерашнем дожде, от которого уже успел просохнуть, потому что не был хорошим психиатром, а был лучшим. — Мы же хотели запускать тот фейерверк вместе, но ты весь вечер оттирал ковёр. Получается, тебя спасла твоя смелость, та самая, которая обычно выходила боком. Так вот, смотрю я на это пятно и думаю: ублюдочный Шпай прав. Тебе надо наружу. А я добавлю: надо идти до конца. Найди Эмбер Лау.

— Вер! Я пытаюсь! Лечь! В психушку! Чтобы не…

— Найди Эмбер Лау, — брат повысил голос, перебивая, — сразись на равных, победи или проиграй, но поставь точку.

Кайнорт опрокинул вино залпом. Опрометчиво. Это было Шмелье руж. Призрак прошлого коснулся Бритца, игриво проведя ладонью от плеча к плечу и вниз по пуговкам рубашки.

— Ну. Уж. Нет.

— Тогда не представляю, сколько трупов ты оставишь на своём пути, прежде чем вернёшься к норме. Но запирать тебя я не буду.

— Предатель.

— Смею ли я надеяться, что выкуплю назад твоё расположение подарком в миллион зерпий на первое время?

— Сам найдёшь ошибку в своём предложении? Тысячу зерпий давай. За урок логики.

Кайнорт закрыл глаза. Стены комнаты посерели. Погас свет. Один за другим исчезли обломки мебели и сбитые ковры, стёрлись следы смертельной драки, рассосалась кровь. Верманд отсчитал тысячу зерпий наличкой и затронул то, на что, строго говоря, следовало наложить табу:

— Мне жаль Марраду, Кай.

— И мне жаль Марраду.

Слишком быстро ответил. Слишком ровно.

* * *

Верманд оставил брата наедине с пустым стаканом в пустой комнате. Она приняла вид серой коробки с неподвижным пациентом, живым и мёртвым одновременно. Верманд даже постучал по индикаторам пси-блока, проверяя, не сломался ли тот под воздействием Кайнорта. Как многие другие вещи и люди.

— А, это опять вы! — Шпай поймал его за рукав в коридоре. — Нашли виноватого? В утренней крысе.

— Это был я.

— То есть? Вы это что это, из этих⁈

— Да нет же! Там… — он потёр виски, нагоняя крови к височно-теменному стыку, отвечающему за враньё. — Это вышло… случайно, понимаете, крыса… сбежала из клетки, а я открыл холодильник с кровью, а она такая бежала-бежала, и…

— Чёрт знает что, доктор Бритц, я лишаю вас годовой премии.

Шпай махнул на него планшетами и ушёл. Выдыхая, Верманд услыхал смешок своей ассистентки:

— Не догадались свалить на лаборанта-шчера?

* * *

Кайнорт сидел в сквере Психиатрической Ассамблеи Научных Изысканий Катастрофических Аффектов с длинным списком медикаментов. Пенелопа обещала, что мигом достанет всё. Через час она примчалась с целым аптечным складом наперевес. Капсулы следовало помещать в специальные вестулы, сродни чипам, в которых хранилась одежда эзеров, и по утрам крепить к позвоночнику. Дозы поступали в кровь в течение дня.

— Ты уверен, что всё это тебе нужно? — спросила Пенелопа, глядя на разнообразие цвета и форм препаратов.

— В крайнем случае выложу из таблеток мозаичный пол.

Вокруг было столько света, что темнело в глазах, и столько воздуха, что он обжигал лёгкие. После двух лет в подвале у Бритца развилась агорафобия. Он не мог смотреть на этот тёплый и свежий рай, который теперь принадлежал эзерам. Ему принадлежал. Его мечты сбылись, планета оказалась восхитительнее, чем в докладах разведчиков. В сквере росли спиральные пальмы с люминесцентными воздушными корнями. За углом был парк с паутиной узких прогулочных дорожек и тёмная аллея, над которой смыкались пёстрые кроны. Вдалеке высились многоэтажки делового центра, и лентикулярные облака делили небоскрёбы надвое. В ультрамариновое небо взлетали электромеханические птицы с пассажирами в брюхе, парили на невидимых энергопроводах, иногда отцеплялись, чтобы спланировать вниз, а потом поднимались снова. Пауки, которым позволяли свободно передвигаться в пределах городов, где сосредоточились насекомые, были исключительно чьими-то ши. Остальных шчеров расселили по гетто