Ясырь 1 - Ник Тарасов

И в какой-то момент разговор свернул с науки на жизнь.

— Ты ведь не всегда торговала кожей, Лиза? — спросил я её вкрадчивым тоном.

Она посмотрела на огонь, лицо её помрачнело, но стало каким-то особенно красивым в своей печали.

— Не всегда. Мой отец был князем. Не особо богатым, но рода древнего. А потом… смута, долги, опала. Всё пошло прахом. Меня хотели отдать в монастырь, чтобы не делить остатки имения.

Она сделала глоток вина, рука её сжалась на ножке кубка.

— Дмитрий, муж мой покойный, выкупил меня у родни. Буквально. Заплатил долги отца в обмен на брак. Он был старше меня более чем вдвое, купец, неровня… Родня нос воротила, а деньги взяла. Я его ненавидела сначала. Думала — жизнь кончена, продали как корову на ярмарке. А он… он оказался человеком. Умным, добрым. Он научил меня не бояться. Показал, что мир огромен.

Я слушал её, и передо мной собирался образ. Маленькая девочка-аристократка, которую бросили в жернова жизни, а она не сломалась. Выковала себя заново, стала жёсткой, хваткой, но сохранила живой ум. Мы были похожи. Два выживших обломка кораблекрушения.

Елизавета вдруг протянула руку и взяла мою ладонь. Перевернула вверх.

— Дай снова посмотрю.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев. Её палец медленно скользил по моей коже, щекоча и вызывая мурашки. Она хмурилась, разглядывая линии.

— Ну вот, правда. Очень странно, — прошептала она.

— Что там ещё? Скорая смерть от сабли или богатство несметное? — усмехнулся я, пытаясь скрыть волнение.

Она подняла на меня глаза. В них плескался мистический ужас пополам с восторгом.

— Смотри, Семён. Вот линия жизни. Она чёткая, глубокая. А вот здесь… — она провела ногтем по середине ладони. — Она обрывается. Резко. Насовсем.

Я сглотнул.

— А потом?

— А потом, — она показала чуть ниже, — начинается снова. В том же месте, в тот же час. Другая линия. Сильная, яростная. Это значит… это значит, что ты умер. И родился заново. Не младенцем, а сразу взрослым. Смотрю который раз, и никак не могу этого понять.

У меня перехватило дыхание. Она увидела. Не знаю как — цыганская магия, интуиция или просто совпадение, — но она попала в точку.

— Может быть, — хрипло ответил я.

Я не стал отрицать. Не стал смеяться. В этот момент между нами рухнула последняя стена. Она смотрела на меня так, будто заглянула под маску и увидела истинное лицо — и не испугалась.

Воздух в комнате сгустился до предела. Мы потянулись друг к другу одновременно. Не было долгих прелюдий, не было томных вздохов. Просто два магнита, которые долго удерживали силой, наконец-то сорвались.

Поцелуй вышел жёстким, со вкусом вина и отчаянной страсти. Как жаркая схватка. Инициатива была общей — мы оба искали в этом тепла, которого нам так не хватало в холодной Москве.

Ночь я помню урывками…

Свечи догорели, оставив нас в темноте, но нам и не нужен был свет.

Разница эпох ударила меня под дых не во время разговоров, а именно там, в спальне. Женщина семнадцатого века — даже такая, как она, — привыкла быть только принимающей стороной. Обязанностью. Сосудом. Иной подход был ей неведом.

Я же, человек из двадцать первого, знал другое. Я знал, что женщина — это партнёр. Что её удовольствие важно не меньше моего. Даже я бы сказал… ощущая, как она отвечает на мои ласки, я сам начинал пылать ещё сильнее.

Когда под утро мы лежали в тишине на кровати (куда мы переместились в обжигающей страсти), уставшие и опустошённые, Елизавета смотрела на меня с выражением абсолютного, глубочайшего потрясения. Она не прятала наготу, забыв о стыдливости.

— Так… разве так вообще может быть? — прошептала она, касаясь моего плеча, словно проверяя, настоящий ли я. — Откуда ты знаешь… всё это? Как обращаться, как… слушать тело?

В её голосе не было осуждения блуда, только изумление открытием целой вселенной, о существовании которой она не подозревала.

Я провёл рукой по её волосам, разметавшимся по подушке. Что я мог сказать? Что читал пособия по сексологии, начиная с индийской «Кама-сутры»? Что в моём мире близость — это разговор двух тел, а не обязанность? Ну и, наконец, что женщин в моей жизни было, скажем так, далеко не десять?

— С Дона, Лиза, — соврал я мягко. — У нас женщин уважают. Казак без подруги — половина воина.

Она засмеялась. Тихо, грудно, счастливо. Так смеётся человек, который нашёл клад.

Утро ворвалось в окна серым рассветом, принеся с собой отрезвление.

Я одевался быстро, стараясь не смотреть на смятую постель. Внутри, где-то под рёбрами, начала ворочаться холодная, скользкая змея.

Елизавета сидела, завернувшись в простыню, и смотрела на меня влюблёнными глазами. А я чувствовал себя последней скотиной.

Я возвращался в усадьбу фон Визина пешком. Мороз кусал лицо, но мне было жарко. Под тулупом, у самой кожи, костяной амулет жёг так, словно его раскалили в горне.

Белла.

Я предал её. Не мыслью, не взглядом — делом. Я взял другую женщину, пока она ждёт меня там, в степи, считает дни, молится своим богам. Я обещал ей верность, обещал вернуться. И вот я иду от любовницы, пахнущий чужими духами, сытый и довольный.

Бугай ждал меня на кухне. Он сидел за столом, ковыряя ложкой в миске с кашей. Увидев меня, он замер. Его взгляд скользнул по моему лицу, по сбитому кушаку, по выражению глаз, в которых, наверное, читалась вся гамма моего падения.

Он всё понял. Мгновенно. Без слов.

Десятник медленно отложил ложку. Встал. Подошёл к печи, ухватом вытащил горшок с горячей похлёбкой, молча шмякнул его передо мной на стол. Рядом положил чистую миску с ложкой. И так же молча, не проронив ни звука, вышел из кухни.

Его массивную спину, обтянутую рубахой, можно было читать как открытую книгу. Осуждение. Разочарование. Презрение. Он не сказал ни слова, и за это молчание я был готов поставить ему памятник из чистого золота. Упрёк вслух я бы парировал, оправдался, огрызнулся. А против этой тишины у меня не было оружия.

Я сел, уставившись в пар, поднимающийся от каши.

«Это политика, Семён», — зашептал внутренний голос, пытаясь выстроить линию обороны. — «Она — твой главный ресурс в Москве. Она лоббирует твои интересы. Она знает Засекина. Связь с ней делает тебя неуязвимым. Это просто прагматика. Ты укрепляешь тылы».

Я наложил в миску похлёбку,