Долг - Андрей Алексеевич Панченко

— Живой! — сам себе прошептал я, не испытывая ни злости, ни радости.

И тут же вспомнил про пулемёт. Короб пустой. Новый рядом. Я с трудом встал, сначала на колени, а потом на ноги. Спецназовец с ПК удивленно посмотрел на меня, а потом продолжил стрелять, я же принялся перезарядить пулемёт. Руки дрожат. Перчатки мешают. Вертолёт трясёт так, что я не мог попасть пальцами куда надо.

Матерясь от боли, я сорвал пустой короб, он грохнулся на пол и укатился к ногам какого-то спецназовца. Тот, даже не спрашивая, пнул ко мне полный.

— Давай, бортовой! Давай! — заорал он.

Я подхватил короб, защёлкнул, рывком открыл крышку ствольной коробки. Лента прыгала в руках, как живая змея. Один патрон перекосило, я выругался, выдрал его, уложил ленту снова, захлопнул крышку, дёрнул рукоятку взведения. ПКМ снова был готов. А вертолёт уже почти сел.

Пыль взметнулась стеной, закрывая всё вокруг. За бортом ничего не было видно, только жёлтая муть, вспышки выстрелов и тёмные силуэты камней. Пули били по корпусу всё чаще. Где-то сзади Егорыч поливал короткими очередями, отсекая правый склон.

— Пошёл! Пошёл! Пошёл! — заорал капитан.

Первый спецназовец вылетел наружу с ПК. Сразу упал и начал стрелять. Второй прыгнул следом, третий, четвёртый. Они уходили из вертолёта быстро, низко пригнувшись, без красивых прыжков. Просто валились в пыль и тут же расползались веером.

Я поймал в прицел вспышки слева, у каменной стенки. Там, за осыпью, кто-то бил по посадочной площадке из автоматов. Я не видел людей, только короткие огоньки и движение теней. Этого хватило. Я нажал на спуск.

Пулемёт снова заговорил. Теперь я стрелял уже не так дурно, как в первый раз. Короткими, по две-три секунды. Очередь — поправка. Очередь — ещё ниже. Трассеры входили в пыль и камни перед самым склоном. Автоматные вспышки там сразу стали реже.

Десант выходил под моим огнём. Капитан с перевязанной кистью прыгнул последним, перед самым выходом обернулся и ткнул в меня пальцем:

— Держи левый склон!

Ну я и держал. Левый склон, правый край русла, тёмную щель между валунами, откуда пару раз мелькнул огонь. Я стрелял, пока бойцы не отползли от вертолёта и не заняли позиции. Потом уже их автоматы и пулемёты заговорили снизу, уверенно и зло.

Вертолёт качнуло. Пилоты собирались уходить. Внизу, в пыли, восемь человек уже растворялись среди камней. Они пришли сюда работать. А я, похоже, только что случайно помог им не лечь у борта в первые же секунды.

Ми-8 дёрнулся вверх. И тут вертолёт дёрнуло. Машину будто кто-то ударил снизу и сбоку. По корпусу пошла тяжёлая дрожь, двигатель взвыл неровно, потом захрипел. Где-то в хвосте резко хлопнуло, запахло палёной изоляцией и керосином. Ми-8 попытался подняться, но только качнулся на стойках. Лопасти продолжали молотить воздух, пыль стояла стеной, но машина не уходила.

— Зацепило! Может привод! Хрен его знает! — Проорал оказавшийся рядом борттехник, уже выпрыгивая из вертолета. Не обращая внимания на свист пуль, он рванул вдоль борта, внимательно оглядывая машину.

Из кабины выскочил Морозов с автоматом в руках. Сначала бросил взгляд наружу, потом повернулся ко мне — и застыл. Только тут он понял, что я всё ещё в вертолёте. Лицо у него стало такое, что я на секунду пожалел, что меня не добил тот ДШК.

— Серёгин⁈ — рявкнул он. — Ты какого хрена здесь⁈

Я открыл рот, но объяснять было нечего. Да и бесполезно. Морозов шагнул ко мне, схватил за лямку бронежилета и дёрнул так, что я взвыл от боли в груди и чуть не ударился каской о стойку.

— Потом, сука, разберёмся! — проорал он. — Перезаряжайся и снимай пулемёт! Быстро! На землю! Левый сектор держишь! Вертолёт и группу прикрыть!

Вместе мы за несколько секунд поменяли ленту и сорвали ПКМ с крепления. Морозов одним движением отстегнул меня от стального троса и сунул мне последний короб с лентой.

— Ствол не спали, герой! — гаркнул он. — И ниже лопастей голову держи!

Я схватил пулемёт, короб, пригнулся и вывалился из вертолёта в пыль. Сразу стало страшно. Внутри хотя бы была железная коробка. Пусть её и пробивали пули, но она давала иллюзию защищенности. А снаружи — только камни, песок, рев винта и пули, которые проходили где-то рядом, щёлкая по валунам. Воздух от лопастей бил в спину так, что хотелось лечь лицом вниз и больше не вставать.

Морозов спрыгнул рядом и ткнул рукой в сторону плоского камня метрах в десяти от борта.

— Туда! Живее!

Я рванул к камню, споткнулся, упал на колено, ударился грудью о землю и тут же вспомнил про пулю. Острая боль прострелила ребра, но времени ныть не было. Я плюхнулся за камень, поставил ПКМ на сошки, кое-как пристроил короб сбоку и повел стволом, выискивая цель.

Передо мной был левый склон какой-то горы. Там, среди осыпи, мелькали короткие вспышки. Духи били по вертолёту и по нашей группе, надеясь прижать всех к земле, пока миномётчики и остатки расчета ДШК уходят выше.

Я вдохнул, выдохнул и нажал на спуск. ПКМ дёрнулся в руках и камень передо мной задрожал от отдачи и окутался пылью от моих очередей. Я повёл стволом по вспышкам, отсекая их от десанта.

Восемь спецназовцев уже расползались веером. Капитан с перебинтованной кистью что-то орал, показывал рукой вверх по руслу. Один пулемётчик лёг чуть выше меня и тоже начал работать по склону. Гранатометчик, пригнувшись, перебежал к валуну.

За спиной вертолёт стоял с работающими двигателями, беспомощный и огромный. По нему продолжали стучать пули. С его кормы короткими очередями бил пулемёт, очевидно борттехника заменил другой член экипажа, один из пилотов уже вытащил автомат и занял позицию у передней стойки. Борттехник, не обращая внимание на творящееся вокруг, возился у какой-то открытой панели на борту вертолета.

Морозов обернулся ко мне снова заорал:

— Серёгин! Не дай им головы поднять!

Я и не давал. Стрелял, пока вспышки на склоне не начали пропадать одна за другой. Стрелял, пока не перестал чувствовать пальцы. Стрелял, потому что сейчас от этого зависела не только моё жизнь, но и эта здоровенная железная корова за спиной, и люди, которые вывалились из неё в пыль.

Очередная вспышка