Севастополь - Павел Смолин

На левом фланге становилось горячо. Немцы подобрались к лощине вплотную, метров на тридцать. Часть уже выбралась на гребень. Реваз дрался — я слышал его, но теперь в его голосе не было ни «вах», ни «дорогой». Был холодный, резкий командный лай:

— Второе, назад на десять шагов! К валунам! Гоча, прикрывай! Сосо, пулемёт на новую позицию!

Он отводил отделение — не бежал, а пятился организованно, на второй, подготовленный рубеж, к валунам, которые давали лучшее укрытие. Грамотно. Не дал себя смять, перекатился на запасную позицию.

Но немцы-то лезут и не кончаются — кто тут вообще кого шапками закидывает?

— Держись, Реваз! — заорал я. — Сейчас прилетит!

— Долго ждать, командир!

И тут с правого фланга, сверху, ударил Дёмин. Пятеро его бойцов вышли по верхней тропе во фланг немцам, которые лезли на Реваза, — и открыли огонь сверху вниз, в упор. Немцы такого не ждали. Они были сосредоточены на лощине, на Ревазу, а тут сбоку и сверху плотная стена огня. Цепь смешалась. Несколько немцев упали сразу. Остальные заметались — не понимали, откуда бьют.

— Реваз! Дави сейчас! — заорал я.

Реваз понял мгновенно.

— Второе, вперёд! Гранатами!!! — и его отделение, только что пятившееся, рвануло обратно, забрасывая немцев гранатами.

Лощина наполнилась грохотом, дымом и впивающимся в плоть железом — секунд через пять после взрыва гранат все было кончено, и бойцам осталось только добить выживших. И прежде, чем в лощину успела хлынуть новая волна, пришел нарастающий треск — тяжелый, утробный, будто кто-то рвал небо пополам.

— Ложись! Все ложись!!! — заорал я.

Залп лёг куда я просил — крупным калибром, пять или шесть разрывов — гул в голове помешал сосчитать точно. Склон перед позицией заволокло дымом и каменной шрапнелью. Камень под землей мощно ударил в грудь, а тут ведь метров триста. Интересно, доводилось Льву Николаевичу испытывать такое же?

Калюжный добежал. Связной на КП передал. Корабль отработал.

Когда дым осел, немцев, считай, не было. Кто уцелел — бежал назад, не оглядываясь. Жаль — трофеи погибли.

— Дёмин, назад на позицию! — заорал я. — Реваз, не преследовать, держать рубеж!

Атака захлебнулась. Стык удержали, а к полудню всё стихло. Немцы откатились, зализывали раны. Я обходил взвод.

Калюжный вернулся с КП, тяжело дыша.

— Васько. Связной флотский молодец, быстро передал. Эсминец «Бойкий» бил, я успел спросить.

— Вот теперь вижу, что на флоте не только палубы с мундирами вылизывают, — хохотнул я. — Спасибо вам от пехтуры, товарищ мичман.

— Та лана, — отмахнувшись, протянул он.

Дёмин со своими вернулся по верхней тропе. Я подошёл.

— Дёмин. Спас стык. Если б ты вовремя сверху не ударил — Реваза смяли бы до того, как корабль прилетел.

— Работа, командир, — он раскурил трубку, которую каким-то чудом успел набить, может даже прямо во время прилетов. — Грамотно ты придумал. И обход, и корабль. С курсов так не умеют.

— Контузия.

— Контузия, — кивнул он, не споря, и чуть заметно усмехнулся в усы.

Первое отделение потерь не имело. Третье — тоже: Владимир с мужиками удержали свой участок без крови. А вот у Реваза…

У Реваза было тихо. Я подошёл. Бойцы сидели у валунов и молчали. Реваз стоял на коленях над кем-то, кто лежал на камнях. Я подошёл ближе.

Гогоберидзе — пулеметчик. Тот, кого вчера слегка зацепило осколками. Молодой, лет двадцати трёх, земляк Реваза — тоже из-под Телави. Лежал на спине. Грудь и живот сплошное месиво. Не дышит, глаза Реваз успел закрыть и теперь стоит рядом на коленях и держа руку Гогоберидзе в своей.

— Реваз, — сказал я тихо.

Он не сразу обернулся. Потом поднял на меня глаза.

— Гоча, — дрожащим от горя голосом поделился он. — Соседский сын, командир. Я его с пелёнок знаю. Когда Гочу призывали, она ко мне пришла, плакала. Реваз, говорила, ты старший, ты умный, у тебя виноградник — сбереги моего Гочу. Я обещал, с собой у всех просил оставитьт, — Реваз всматривался в мертвое лицо земляка. — Не будет у Гочи свадьбы. Может не надо было с собой брать?

Что тут скажешь?

— Умом-то понимаю, — сам продолжил Реваз. — Героически держали стык, — в голосе мелькнула ирония. — Если б не держали — умерли бы все. Но сердцем… Что я его матери напишу? Про стык? Ей стык не нужен — ей Гоча нужен.

Он встал — непривычно, тяжело, по-стариковски. Посмотрел на меня, и я узнал это чувство. Чувство, когда не смог уберечь.

— Война. Ничего не попишешь. Остается только похоронить по-человечески, — тихо сказал я. — С нашими положим.

— Положим, — глухо вторил Реваз.

Гочу мы отнесли в тыл, и Реваз сам выкопал могилку рядом с той, где лежал Сашка. Земля каменистая — копать долго, тяжело. Реваз копал сам, не давал никому. Бил киркой в известняк, как одержимый, молча. Мы стояли вокруг.

Когда Гочу опустили, Реваз сказал что-то по-грузински — короткое, горькое. Потом перешёл на русский:

— Спи, Гоча. Плохая земля, твердая, но тоже горы. Прости, что не уберег.

Мы закопали могилу, поставили камень. Колька стоял во втором ряду, возле Сашкиной могилы, положив руки на звезду с именами. Смотрел, как хоронят Гочу. Не плакал — он уже отплакал своё. Просто смотрел, понимал и взрослел.

Вечером я сидел у своей амбразуры, жевал галету и писал в блокноте — потери, расход боеприпасов, что доложить ротному. Подошёл Калюжный, сел рядом, протянул кисет. Я скрутил, прикурил. За Гочу.

— Тяжелее Одессы, — заметил Петро.

— Румыны это так, разминка была, — кивнул я. — Сколько ж их там, в Германии?

— Сегодня поменьше стало, — усмехнулся Калюжный. — Реваз-то совсем сник. Че там у него? Земляк?

— Соседов сын, — кивнул я. — Реваз его матери обещал.

— А, — Калюжный затянулся. — Это плохо. Это — надолго.

— Надолго.

— Сходим к нему потом. Посидим. Помянем. Ему это нужно. И нам — нужно.

— Нужно, — кивнул Петро.

Мы курили. С моря дул ледяной ветер. Где-то внизу, за скалами, корабли — те самые, что сегодня нас спасли залпом — стояли на рейде, тёмные силуэты в сумерках. Эсминец «Бойкий», который бил по лощине. Я мысленно сказал ему спасибо.

— Завтра