Египетский манускрипт - Борис Батыршин

В Дейр-эз-Зоре предстояло продать лошадей и пересесть на лодки – шестьсот километров вниз по библейскому Евфрату, до Эль-Фаллуджи. Потом – опять ступить на сухой путь, преодолеть еще полсотни кэмэ до Багдада и там отдаться на волю другой великой реки древней Вавилонии – Тигра. По ней имелось вполне цивилизованное сообщение – до Басры ходили пароходы турецкой и английской компаний, так что последние полтысячи километров можно было преодолеть дня за три-четыре в относительном комфорте.

В конце этого пути нас ждала Басра – один из крупнейших портов Персидского залива. Из Басры в Суэц регулярно бегали пароходы – Суэцкий канал вдохнул в эту древнюю морскую дорогу новую жизнь.

Весь маршрут – через Ирак, вокруг Аравии, через Суэцкий канал и в Александрию – должен был занять около месяца. К тому же он давал нам свободу маневра – если неведомый враг сядет на хвост, можно будет двинуть из Басры не на запад, в Суэц, а на восток – в Персию или Индию. А там турки замучаются нас ловить. Впрочем, не хотелось бы этого проверять – мы и так, скорее всего, вернемся куда позже намеченного срока, а в Москве пока много чего может случиться.

На словах все это легко и просто, а вот на деле… даже прогулка из Триполи в Маалюлю далась нам с трудом – что уж говорить о таком долгом путешествии! Больше полутора тысяч километров по сирийским плоскогорьям и рекам, несколько крупных и неизвестное количество мелких селений… Короче – срочно нужен помощник, слуга, проводник – называйте как хотите, суть от этого не меняется.

– Барин, побережитесь! Ну, клятая…

Голос Антипа вывел Олега Ивановича из задумчивости. Отставной лейб-улан держался по левую руку – его серая кобыла играла, мотала головой, порываясь вырвать повод из рук седока. Тот хлопнул хулиганку по ушам; кобыла намек поняла и пошла спокойнее. Впрочем, она то и дело норовила сорваться с шага на рысь и выворачивала шею, дотягиваясь зубами до колена всадника. И всякий раз получала по носу: Антип, дослужившийся до помощника полкового берейтора, видел эти штучки насквозь.

– Молодая ишшо, не выездили как следовает… – буркнул Антип. – Порядку не знает. Ее бы в полковой манеж на недельку…

Олег Иванович покосился на спутника. Антип Броскин, рядовой Второго лейб-уланского Курляндского (с 82-го года лейб-драгунского) Его Величества полка оказался для маленького отряда бесценным приобретением. Ваня, еще в Маалюле присматривавшийся к солдату, оказался прав: Антипа тяготила гражданская жизнь, которую он был вынужден вести после выхода со службы. Вояка нипочем не оставил бы армии – благо ротмистр граф Крейц, сын старого полкового начальника Петра Киприановича Крейца, обещал порадеть о подчиненном. Ротмистр переходил в армейскую кавалерию с повышением в чине и обещал своему любимчику лычки унтер-офицера и завидную должность полкового берейтора. Однако же отец ротмистра, старый граф Крейц умер, и офицер, чьи дела пришли в расстройство после разорительного иска по наследству, принужден был оставить службу. Этот грустный факт поставил крест на амбициях Антипа. В городовые он не пошел – хотя и звали, предлагая место даже и в столице. Поваландавшись года два и претерпев обидное фиаско в коммерческих начинаниях, Антип пристал к троюродной сестре, которая, со своей рязанской кумой, отправилась в паломничество по святым местам. Так он попал в Маалюлю, где и познакомился с Олегом Ивановичем. Тот оценил таланты бывшего лейб-гвардейца: город Антип покинул уже в роли проводника, конюха и «слуги джентльмена» – «с хозяйской кормежкой, одежей и жалованьем серебряной деньгой», как сам он обозначил свои условия. С появлением Антипа у путешественников исчезли проблемы с лошадьми – как с верховыми, так и с вьючными. Последних было теперь две; бывший улан сам выбирал их на базаре, прикупив заодно кобылу и для себя. Большая часть багажа уместилась во вьюки; остальное, в двух кофрах, матушка настоятельница обещала переслать в Триполи, в контору Русского Палестинского общества – для отправки в Одессу. Туда же ушло и письмо – насчет пересылки корреспонденции Семеновых русскому консулу в Александрию.

Кроме лошадей Антип приобрел и необходимую амуницию. Он целый день возился с седлами, потниками, подпругами – бог знает как еще называются все эти клубки ремней и пряжек – и поменял в итоге половину имевшейся уже конской упряжи. К тому же Антип охотно учил и барина (так он упорно, несмотря на все возражения, величал Олега Ивановича) и барчука, как обращаться со всем этим непростым хозяйством. А заодно давал массу практических советов по части верховой езды. Результат не замедлил сказаться – уже через два дня пути путешественники изрядно улучшили свои кавалерийские навыки, а также попривыкли к манере речи нового спутника. Антип поливал лошадей замысловатой бранью; доставалось и нерадивым ученикам. Барин, конечно, барином, но раз Олегу Ивановичу не пришлось служить в кавалерии, то в речах Антипа и проскальзывали порой снисходительные нотки.

Олег Иванович заранее обговорил, что Антип будет сопровождать их лишь до Одессы; это вполне устраивало отставного солдата, который хотел и белый свет поглядеть, и домой вернуться с копеечкой.

Но – к делу. Разговор с настоятельницей не свелся лишь к советам насчет выбора маршрута. Мать Апраксия приготовила гостям настоящий сюрприз. Дело, разумеется, касалось манускрипта, ради которого Олег Иванович с Ваней и явились в Сирию. Настоятельница поведала, что написан он не так уж и давно – по здешним меркам, разумеется: что за срок – 250 лет? Чепуха, было бы о чем говорить…

Манускрипт был составлен неким египетским ученым, который посетил Маалюлю в начале семнадцатого века и провел здесь целых пятнадцать лет, обшаривая пядь за пядью склоны ущелья – того самого, возникновение которого приписывалось силе молитвы святой Феклы. Усилия эти не пропали даром – египтянин нашел засыпанную обвалом пещеру и даже сумел проникнуть внутрь. Пещеры в здешних горах не редкость; склоны близ Маалюли источены ими, как швейцарский сыр – дырками. Однако же египтянину, видимо, открылось нечто особенное: с того самого дня он заперся в келье и не выходил оттуда три года кряду. А когда вышел – вручил монахиням вот этот самый манускрипт. И отбыл в Александрию, увезя с собой копию своего труда и загадочный ковчежец, скрывавший, видимо, то, что было найдено в пещере.

Конечно, монахини прочли манускрипт; египтянин писал на классическом коптском, так что проблем с переводом не возникло. Но смысл текста оставался темен, и тогдашняя мать настоятельница на всякий случай включила документ в число монастырских рукописей, хранящихся в крипте. Так творение египетского книжника попало под действие строгого устава, и не запрещающего вроде доступа посторонним к документу, но крайне затрудняющего попытки докопаться до его смысла. Согласно монастырским записям, за все две с половиной сотни лет к рукописи проявили интерес всего трое. Последним был приват-доцент Московского Императорского университета Евсеин; предыдущий случай датировался аж 1783 годом. Интерес к манускрипту проявил тогда некий итальянец, чьего имени история не сохранила; известно было лишь то, что приехал он из города Вероны и, покинув монастырь, тоже отправился в Александрию.

Так вот, о египтянине. До монахинь дошли слухи, что тот, добравшись до Александрии, пошел в хранители библиотеки какого-то халифа и пробыл в этом качестве почти тридцать лет; немало, если учесть, что к моменту отъезда из Маалюли ученому было не меньше семидесяти. Потом библиотека халифа перешла во владение Ибрагима-паши, деда нынешнего египетского хедива, Тауфик-паши. Где и оставалась до сих пор, вместе с коллекцией диковин, собранных ученым-египтянином за годы изысканий.