Инженер Петра Великого – 3 - Виктор Гросов

Мы работали с минимальными дозами. Ртуть, азотная кислота, этиловый спирт — все буквально по капле. Я сам следил за температурой реакции, колбу со смесью охлаждал в тазу со снегом. Чуть перегреешь — и все могло взлететь на воздух. Пару раз повезло — реакция прошла относительно гладко, и на дне колбы осели драгоценные серовато-белые кристаллы гремучей ртути. Мы их потом, как саперы, отфильтровывали, промывали и сушили, затаив дыхание.

Но без происшествий, увы, не обошлось. Пару раз случались небольшие вспышки — то ли из-за примесей в реактивах, то ли дозировку нарушили. К счастью, обошлось без серьезных последствий — легкий испуг да звон в ушах. Но один случай едва не обернулся трагедией.

Готовили очередную порцию гремучего состава. Реакция шла в небольшом глиняном тигле — со стеклянной посудой у нас было туго, приходилось использовать что попадется под руку. Я, как обычно, наблюдал за процессом, Федька был наготове, чтобы по моей команде добавить спирта. И тут — резкий хлопок и ослепительная вспышка! Тигель вдребезги, а Федька, вскрикнув, схватился за лицо.

Я бросился к нему. Кровь хлестала из-под пальцев, заливая щеку. Один из осколков тигля попал ему в веко. Еще миллиметр — и парень остался бы без глаза. Кое-как промыли рану, перевязали. Оказалось, тигель был с дефектом, с микротрещиной, вот и не выдержал.

Этот случай заставил меня крепко задуматься. Дело было не только в чистоте реактивов или точности дозировок. Важна была и сама технология снаряжения капсюлей. Просто засыпать гремучую ртуть в медные колпачки, как мы поначалу пытались, было чрезвычайно опасно. Нужен был специальный пресс для дозировки и уплотнения взрывчатки с максимальной точностью и безопасностью. Нужны были защитные экраны, очки, перчатки — все то, чего у нас и в помине не было. Иначе мои капсюли станут опаснее вражеских пуль — в первую очередь, для своих же бойцов.

Пришлось временно прекратить опыты с гремучей ртутью и переключиться на разработку оборудования для снаряжения капсюлей. Вместе с Федькой, который, несмотря на травму, рвался в бой, и Гришкой мы начали мастерить простейший ручной пресс. Изготовили несколько матриц и пуансонов из самой твердой стали, какую смогли достать. Смастерили защитный кожух из толстой кожи. Работа шла неспешно, с перерывами на подготовку к фейерверку, который неумолимо приближался.

И вот, буквально за пару дней до Нового года, когда я уже собирался возвращаться в Питер руководить последними приготовлениями к «огненной потехе», случилось еще одно происшествие. Ночью меня разбудил стук в дверь, я подскочил. На пороге стоял хмурый Орлов.

— Беда, Петр Алексеевич! — выдохнул он. — В лаборатории энтой… взрыв!

Неужели опять⁈ Я, на ходу натягивая сапоги, бросился к сараю. Картина там была не столь апокалиптичной, как после взрыва порохового цеха, но все равно заставляла нервничать. Дверь сарая вынесло, изнутри тянуло едким дымом. К счастью, ничего не горело.

Осторожно заглянув внутрь, я увидел, что на рабочем столе, где мы накануне оставили несколько маленьких порций высушенной гремучей ртути, чернела дыра. Сама ртуть, разумеется, испарилась. Вокруг валялись осколки посуды, обгоревшие деревяшки.

— Что случилось? — спросил я у караульных, сбежавшихся на шум.

Те только пожали плечами. Ночью, говорят, все было тихо. Посторонние к лаборатории не подходили. Взрыв был несильный, громкий.

Я внимательно все осмотрел. Никаких следов поджога или явного саботажа. Но мысль, что гремучая ртуть могла взорваться сама по себе, без видимых причин, вызывала очень дурные предчувствия. Либо кто-то сумел незаметно проникнуть в лабораторию и что-то подмешать к готовому продукту, сделав его нестабильным. Либо полученный нами состав был изначально критически опасен, и нам просто до поры до времени невероятно везло. Опять.

Чудом никто не пострадал — ночью в лаборатории, разумеется, никого не было. Но этот инцидент стал для меня последней каплей. Так дальше продолжаться не может. Нужно было либо кардинально менять технологию получения и стабилизации гремучей ртути, либо искать ей более безопасную замену. А это означало новые исследования, эксперименты и риски. И времени, которого у меня, как всегда, было катастрофически мало.

Несмотря на все эти тревожные события в Игнатовском, подготовка новогодних празднеств в Питере была в самом разгаре. Государь любил размах, и встреча нового года обещала быть грандиозной. И вот, наконец, пробил час, ради которого я столько ночей не спал, столько сил и нервов потратил.

Фейерверк!

Пока во дворце Меншикова гремел бал, на стрелке Васильевского острова, напротив Петропавловки, мои люди и приданные солдаты заканчивали последние приготовления. Мороз крепчал, но на него уже никто не обращал внимания — все были возбуждены, в предвкушении. Я лично проверял каждую установку и фитили. Все мои выдумки, «огненные картины», «солнца» и многоступенчатые ракеты, над которыми мы столько трудились, должны были вот-вот заработать. Яков Вилимович старался держать марку, правда заметно нервничал. Ведь от успеха этого «шоу» зависела не только моя репутация, но и его — как человека, поручившегося за меня. Да и Государь, как шепнул мне Брюс, ждал чего-то ошеломительного.

И вот, когда колокол отбил полночь, возвестив наступление нового года, по моему знаку в небо взмыла первая ракета. За ней — вторая, третья… А потом началось такое, чего этот Питер-бурх еще определенно не видывал.

Небо над Невой будто взорвалось всеми цветами радуги. Красные, синие, зеленые, золотые огни летели ввысь, рассыпаясь миллиардами искр, складываясь в узоры, от которых дух захватывало. Сначала вспыхнул огромный вензель Государя — сплетение букв «П» и «А», окруженное сияющей простенькой короной (сколько усилий на это понадобилось — ужас). Толпа на набережной ахнула. Потом в небе распустились огненные цветы, закрутились «солнца», разметая снопы серебряных и золотых искр. Ракеты с таким ревом уносились ввысь, что закладывало уши, а там взрывались каскадами разноцветных огней, заливая светом замерзшую Неву и стены строящихся дворцов. Для большего эффекта я даже рискнул использовать несколько составов с магниевым порошком, который Брюс с трудом достал в мизерных количествах — они давали такие ослепительно-белые вспышки, что на секунду становилось светло, как днем.

Вдоль набережной вспыхнули сотни «бенгальских огней» и «фонтанов», превратив ее в огненную аллею. Народ кричал от восторга, хлопал, указывал пальцами в небо. Даже бывалые иностранцы, повидавшие всякое в своих Европах, стояли с изумленными лицами. Сам Государь, стоявший на специально устроенном помосте, радовался как ребенок, хлопал в ладоши и что-то восторженно кричал Меншикову.

Это был мой триумф!

Да, «потешный», но — триумф.

Я доказал, что могу и пушки лить, и устраивать представления,