Когда наступит ночь - Алексей Селецкий

– Знаешь что?! – встрепенулась вдруг Ирина. – А давай я тебе эту песню сейчас спою! Ребята, гитара далеко?

Пришлось чуть отодвинуться, чтобы не мешать. Девушка перебирала струны, прислушивалась то ли к их звучанию, то ли к чему-то далекому. Она не смотрела ни на кого. Александру вдруг показалось, что рядом никого нет, а звук идет издалека. Возможно, из другого мира. А может, и из другого времени. И тут пришел негромкий голос. Не голос. Образ.

Поток образов, цветных, объемных. Потянуло печным дымком, старым закопченным деревом и мокрой волчьей шерстью.

* * *

– Оборотень, оборотень, серая шерстка,

Почему ты начал сторониться людей?

– Люди мягко стелят, только спать жестко:

Завиляй хвостом – тут и быть беде.

– Оборотень, оборотень, ведь не все – волки!

Есть гостеприимные в деревне дворы…

– Может быть, и есть, но искать их долго,

Да и там с испугу – за топоры.

* * *

«Ты права, Иринка, – подумал Александр. – Эта песня и обо мне тоже. По крайней мере, таким я был. А сейчас? Не знаю. разве что сравнить с оборотнем, попавшим в стаю себе подобных. Все равно мы оборотни. Внешне вроде бы люди, а живем своей жизнью. Может быть, и неплохой, но своей. Интересно, что будет, если однажды все узнают о Древнем Народе? Пойдут выпрашивать „сверхспособности“ или действительно с перепугу начнут искоренять нелюдей?»

* * *

– Оборотень, оборотень, мягкая шубка!

Как же ты зимой, если снег и лед?

– Я не пропаду, покуда есть зубы.

А и пропаду – никто не вздохнет.

– Оборотень, оборотень, а если охотник

Выследит тебя, занося копье?…

– Я без всякой жалости порву ему глотку,

И пускай ликует над ним воронье.

* * *

Вспомнилась ночная поляна, грохот выстрелов, оседающая фигура в черном, схватившийся за лицо автоматчик. Вот уж где действительно оборотень поработал – ну, почти оборотень. И не один.

Видно, не одному Александру припомнилась та ночь. Ирина подняла глаза и посмотрела… Обычно серо-голубые глаза считают «холодными». Может быть. Но Александру почему-то стало жарко. Олег и Николай Иванович предостерегали, подозревали, призывали к бдительности – что ж, по-своему они были правы. Но на них так не смотрели.

А песня продолжалась, только теперь голос шел не издалека. Они с Ириной были рядом – исчезли все остальные. Остались только двое – и мир, на несколько минут созданный словами и струнами. Это был их мир, и в нем не было неправды, и все то, о чем сказали глаза, подверждалось словами:

* * *

– Оборотень, оборотень, лесной спаситель!

Сгинул в темной чаще мой лиходей.

Что ж ты заступился – или не видел,

Что я и сама из рода людей?

* * *

«Мы с тобой одной крови, – мелькнуло в голове. – Древней. Просто ты об этом еще не знаешь. А впрочем, какая разница?»

* * *

Оборотень, оборотень, дай ушки поглажу!

Не противна женская тебе рука?…

Как я посмотрю, не больно ты страшен.

Ляг к огню, я свежего налью молока.

Оставайся здесь и живи…

а серая

Шкура потихоньку сползает с плеча.

Вот и нету больше лютого зверя…

– Как же мне теперь тебя величать?…

* * *

…Они ехали по широкому проспекту, залитому бело-золотым светом фар, окон и фонарей. Александр вел машину молча, Ирина тоже не начинала разговор. Это не было тяжкое молчание, когда двоим больше нечего сказать друг другу. Просто все, что надо, уже сказали песня и глаза.

Уже возле самого дома, когда «УАЗик» мигал поворотным огнем перед въездом во двор, Ирина тихо спросила:

– Саша… Это правда? То, что ты мне написал?

– Конечно, – Александр вывернул «баранку» и въехал во двор. – А твоя песня?

– Это не моя, я же говорила.

– Какая разница! Важно, кто пел. Так что скажешь? – машина затормозила у подъезда.

– У тебя сейчас тоже дела?

– Вроде бы нет. Только на ночлег выбираться пора, чтобы не в полночь приехать.

– Ты где ночуешь, в гостинице?

– Откуда у меня такие деньги?! У знакомых устроился!

– А я тебе кто?

– Не понял. В каком смысле?

– Я тебе знакомая или нет? В общем, Саш, оставайся сегодня у меня… если хочешь, конечно.

Похоже, запас потрясений этого вечера еще не был израсходован. Александр долго пытался поймать в голове хоть какую-то мысль. Не получалось.

– Ну как, останешься? Да не смотри ты на меня так! Ты что, меня испугался?!

– С-скорее себя, – выдавил наконец Александр. – Неожиданно как-то… Мы и знакомы не так уж долго, и вообще. Ну, не привык я к такому.

– А ты не к такому привыкай, а ко мне. Кто тут расписал, что без меня не может?! Или со мной – тоже? В конце концов, что я такого предложила страшного?! – в голосе девушки послышались слезы. Она задергала ручку, пытаясь открыть дверцу. «УАЗ» явно решил помочь водителю – пусть не хозяин, но все-таки свой. Дверца не открывалась.

– Постой, Иришка! – Александр перехватил руку. Ирина попробовала освободиться, дернулась раз, другой и затихла. Отвернулась обиженно.

– Может быть, все-таки выпустишь? Раз уж я тебе не нужна? – голос звучал глухо, сдавленно.

– Да кто тебе такое сказал? Просто… Не было у меня никогда так вот все сразу. Ну, не обижайся ты! Я тебя действительно люблю, ты мне очень нужна, честно!

– Дурак ты, Сашка! Пень лесной! Медведь! – Ирина повернулась к нему. На щеках поблескивали мокрые дорожки. – Ты что думаешь, у меня такое каждый день? Может, еще и со всеми подряд?! Выпусти меня отсюда! Немедленно! Слышишь, ты, выпусти меня сейчас же!

– Как хочешь. Извини, если что не так, – Александр дотянулся до ручки. Дверца открылась сразу же.

Ирина так и осталась на своем месте. Как-то растеряно посмотрела на ручку, оглянулась:

– Ну, я пошла!

– Как хочешь! – мрачно повторил Александр. У медведей тоже есть нервы. Может, он и неправ, но если она ждет, чтобы перед ней падали на колени, умоляли… Не дождется. Переживем как-нибудь. Не впервой. В конце концов, ничего действительно обидного он не сказал. Хорошая вещь – свобода, но надо же и чужую душу уважать. «Не привык» – это еще не значит, что сейчас расфыркается с отвращением. И вообще, чего Александр не любил в романтичных девушках, так это склонности к театральным постановкам в жизни. И к ролевым играм, Ирина их, помнится, любит. – Слушай, сейчас не май месяц, холодно. И так салон не утепленный. Сидишь здесь, так хоть дверцу закрой.