Колдун с Неглинки - Саша Степанова

— Алис, ты баню любишь?

— Хм. — Она как раз перекладывала исходящую паром пасту в вок и добавляла соус. — Мне там не по себе. Темно, влажно, пошевелишься — воздух жжется. Выбежать с криками раньше всех стыдно, приходится сидеть и терпеть. И еще я все время думаю, что у меня, может, со здоровьем что-то не так, а я об этом не знаю и от жары могу умереть. Так что сижу, терплю и думаю, что вот-вот скончаюсь. Ты в баню, что ли, собрался?

— Да. В среду. Посидишь тут с Мартой?

— Надо будет в универ съездить, часов с одиннадцати могу.

— Окей, тогда я после. Сыр пора?

— Давай.

Мирон оттеснил Алису от плиты, и, пока соскребал с доски тертый пармезан, она оставалась рядом, легонько касаясь его рукой и бедром. Сыр плавился, а он замер — есть уже не хотелось, а хотелось зарыться в одеяло и чтобы это тепло не прекращалось. Алиса отошла за тарелками.

— Я что-то пас, — сказал Мирон. — Устал в край.

— Уверен?..

Он кивнул. Поднялся в спальню и прикрыл дверь. Как и при Ноа, шторы здесь всегда оставались опущены — пространство вечной ночи в любое время суток. Похоже, он все-таки привык быть один и слишком долго не был — чем еще объяснить? Мирон снял футболку и джинсы, оставил все это на полу возле кровати и растянулся на простыне. Приглушенно гудел кондиционер. Чуть холоднее, чем хотелось бы, но это даже неплохо.

— Мира. — Алиса помедлила и все же зашла. — Ты не заболел?

Пощупала теплыми пальцами лоб и щеки.

— Все хорошо?

— Да, нормально.

Он сдвинулся, освобождая ей место рядом, и она поерзала, устраиваясь.

— Марта сделала офигенный Белый вигвам. Сказала, что будет в нем спать, я принесла ей матрас и подушки. Посмотри утром.

— Посмотрю. Почему Белый? Там нет ничего белого. — Мирон нерешительно коснулся ее волос, готовый сразу же убрать руку. Не пришлось.

— В Черном тоже не было черного, если помнишь. Только алый бархат. Это из «Твин Пикса», не смотрел?

— Не-а, — улыбнулся он и закрыл глаза. Алиса коснулась губами его шеи, выдохнула горячим. — Алис, а как же Даня?

— Ты сейчас о нем хочешь поговорить?

— Не хочу.

Не говорить самому и не давать говорить ей. Совсем мало, но так непросто.

— Мира, — прошептала Алиса ему в губы, — я тебя боюсь.

От неожиданности он даже поперхнулся.

— Ты меня с первого класса знаешь, я что, похож на мудака?

— Это началось после того, как я побывала мертвой девушкой Васи, то есть Влада. Янкой. Я ведь тогда реально перестала быть Алисой. Никакой Алисы не существовало. И это ты со мной сделал.

— Мы с Этери вместе, — поправил Мирон. — Но ты была не против.

— Да я не к тому, что вы меня заставили… Правда не догоняешь? Ты придумал мне новую личность, а саму меня спрятал куда-то.

— Вот именно, спрятал! Нужно было обмануть бездушь, поэтому ты и Вася просто на время забыли. Но вы бы все равно вспомнили. Он и вспомнил — когда задумался, кем работал. Я настолько далеко не продумывал, это невозможно. Ты ведь не боишься спать, потому что знаешь, что проснешься. Здесь то же самое.

— Но сон связан с моим телом и моим мозгом. Та жизнь была связана только с тобой. Я не могла ее контролировать.

— А, — искренне постарался врубиться Мирон. — Ты боишься, что я слечу с катушек и начну делать что-то такое со всеми?

Алиса потерла виски.

— Вроде того, но не совсем. В Чертолье я, наоборот, все помнила и ждала тебя. Никто другой не пришел бы. И вот это чувство, что все самое дорогое, все, чем ты себя считаешь, замыкается на одном человеке, и ты привязана к нему так крепко, а он просто такой себе отстраненный чел, который сидит в «яйце» и о чем-то думает… Это отстой, Мира. Отстой — зависеть от твоих решений.

— Понимаю.

Он выбрался из постели, похлопал по карманам брошенных джинсов и достал мятую пачку с двумя сигаретами. Одна оказалась сломанной.

— Спокойной ночи, Мир.

— Спокойной…

Внизу мелодично заиграл домофон. Должно быть, совесть заела и мать все-таки вернулась за Мартой. Отлично, никаких больше детей и Белых вигвамов.

— Кто? — спросил он, хотя ни один его визитер еще ни разу толком не представился.

— Тут живет новый колдун?

Ничего хорошего с этого вопроса сроду не начиналось. Мирон открыл с готовой фразой, что с удовольствием встретится завтра в любое удобное время, и попятился. Желтушный, который вроде как сам жил здесь некоторое время, выглядел еще хуже, чем в их предыдущую встречу. Он едва стоял на ногах, защитного цвета футболка облепила торчащие ребра. От него пахло покойником.

— Руки в стороны, — выхаркнул он и ткнул в Мирона ножом. Острие пропороло ткань одежды и коснулось кожи. От резкого движения из наполовину порванного кармана куртки желтушного вывалилась мерзкого вида хрень. Огрызок копченой колбасы. Или нечто другое. Мирон не мог отвести от него взгляда, узнавая толчками: скорченные отростки были пальцами, вот лунки ногтей, засохшие ниточки вен, ладонь будто треснула пополам, нет, это не трещина, это… разрез.

— Иди, — велел желтушный. Мирон подчинился. Его мощно мутило от вяленой конечности, запаха желтушного и того, как все это между собой соединилось. По-прежнему держа руки поднятыми, он рванул к раковине и склонился над ней, но ничего не вышло.

— Сядь.

Мирон послушно опустился на пол и старался не дышать — хотя дышать хотелось отчаянно, — пока его левую руку тянули веревкой к одной батарее, а правую — к другой. Фраппе выбралась из норы постирать носовой платок и с интересом наблюдала за сценой. Этот ходячий труп тем временем развернул непрозрачный пакет со стершейся краской и извлек уже знакомую пилу.

— Хороший дом. Соседей нет.

— На хрена… — застонал Мирон.

— Прости, пацан. Я тебе зла не хочу, но поменять надо. Вот эта… — Он отшвырнул обрубок руки и поддал ногой так, что тот подкатился к Мирону и теперь будто указывал на него пальцем. — Десять лет служила. Сам ампутировал старухе одной.

— Как ее звали?

— Тебе-то что.

— Калерия?

— Угадал. Спаси мне, говорит, руку, я тебе отплачу, я все могу. Так и сказала: все. Бредит, думаю, бабка в лихорадке. А у меня зуб с утра болел, еще операция эта. Сказал. Она по ладони поводила, пошептала… Тут выпить есть?

— В баре.

— Ого, пацан… — Он выбрал бутылку водки из запасов Ноа, хлебнул из горла и поднес к губам Мирона. Тот помотал головой. — Зря, зря…

— А руку? Можно было спасти?

— Нет. Реально нет, не вру