Поймать молнию - Дмитрий Даль

Первая увольнительная в город – волнительное действие. Дамир ждал ее больше недели с особым трепетом. В последний визит в Райский квартал он договорился с Дорой, что она поедет вместе с ним. И вот теперь отсчитывал дни до заветного свидания. Ночью накануне путешествия спал плохо, ворочался с боку на бок, постоянно просыпался и бегал на кухню за водой.

Накануне вечером к ним заявился лейтенант Корн с плановой проверкой. Он прошелся по всем комнатам, даже в сауну заглянул, не сказал ни слова относительно увиденного, зато прочитал лекцию о том, как пристало вести себя гвардейцу в городе. Скучнейшее занятие, на протяжении которого Дамир откровенно зевал, мыслями пребывая далеко от учебной комнаты.

– Наш аркадиец, кажется, втрескался, – заметил Скорохват, когда дверь за лейтенантом Корном закрылась.

– Дело хорошее. Ты бы тоже у парня поучился, – тут же подхватил Шторм.

– Не нашлась еще та мадам, которая сможет меня окрутить, – гордо заявил Никита. – Мне моя свобода дороже, чем десятки юбок, вместе взятых.

– Так дело не в количестве, а в качестве, – парировал Алекс.

Снегов не проронил ни слова, наблюдая за их перепалкой.

Когда гвардейцы поднялись утром и выбрались сонные в гостиную, то обнаружили там бодрого при полном параде Стрельцова, потягивающего в нетерпении кофе.

– Ну, вы и спать горазды! – раздраженно произнес он.

Легкий завтрак, утренний моцион в душе (Скорохват заявил, что без купания в бассейне он никуда не поедет, и все ждали, когда он наплавается), и гвардейцы покинули казарму. Строго по расписанию подошел автобус, друзья погрузились в него и заняли свободные места. В салоне ехало человек десять. Все военные, отпущенные на увольнительную. Дамир сразу же заметил Дору. Она сидела в компании рыжеволосой подружки. Они о чем-то негромко разговаривали и смеялись. Дамир хотел подойти к ней, но передумал. Она его увидела, улыбнулась и помахала рукой. Рыжеволосая заинтересованно посмотрела на Стрельцова, о чем-то спросила Дору, та ответила, и они опять рассмеялись. Дамир почувствовал себя неуютно.

– Не тушуйся, парень, – попытался подбодрить его Шторм. – Девчонки. Что с них взять.

Автобус задорно запрыгал по неровностям пластобетона и взял курс на город.

Их высадили на площади Парадиз, где находились все злачно-увеселительные заведения Сот. Сюда можно было попасть без особого допуска, в то время как в другие районы города без специального разрешения проникнуть было нельзя.

– Вперед. Навстречу приключениям, – заявил довольный Скорохват, выбравшись из автобуса.

Знал бы он, какими пророческими окажутся его слова, уже давно бы обивал пороги ближайшего бара…

На улице Дора распрощалась с подружкой и присоединилась к Дамиру. Стрельцов представил ее друзьям. Те, в свою очередь, не поскупились на комплименты. Скромнее всех вел себя Снегов. Он поцеловал руку девушки, улыбнулся печально и потерял к ней всякий интерес.

Первым делом они решили наведаться в вирт-театр и посмотреть последнюю модную в столице постановку Жака Жакуя «Жучеры». Спустя полтора часа выбравшись из просторного зала, друзья были переполнены праведным негодованием.

– Что за мерзость? Нет, ну что за пакость? Вернемся в столицу, я этого Жакуя обязательно найду и объясню ему, как надо для людей спектакли делать, а не всю ахинею, что в голову лезет, на экран протаскивать, – кипятился Скорохват.

– Остынь, Никитушка, это же модный ныне стиль риннография. Ты просто отстал от жизни, – поспешил его утешить Шторм.

– Я читала роман Ника Сомова «Жучеры», по которому поставлена сия гадость. Господин режиссер сильно увлекся своим видением мира, – заметила Дора.

– Это беда многих режиссеров. Берутся экранизировать хорошую вещь, а на выходе получается еще одна картина о себе любимом, – ответил Снегов.

После разочарования от современного искусства они решили заглянуть в какое-нибудь уютное заведение и промочить горло. По пути попалась таверна «Трое из ларца» с модной, стилизованной под русское народное творчество вывеской.

Здесь, расположившись за уютным деревянным столом, накрытым расшитой абстрактными узорами скатертью, они заказали по полной: по тарелке борща со сметаной, грибков соленых и маринованных, картошки, селедки, пирогов с капустой и красной рыбой и три кувшина светлого пива. Скорохват пытался возражать, мол, под такую закуску не дурно бы чего-нибудь покрепче. Но Снегов пресек любые поползновения, заявив, что они пришли развлекаться, весь день еще впереди, поэтому надираться в зюзю он никому не позволит. На том и остановились. Скорохват пытался возразить, но Дамир напомнил ему, что король Артур тоже возражает, и Никита тут же сник. Правда, от Шторма эта пикировка не укрылась. Он тут же встрял в разговор и поинтересовался, о каком короле Артуре идет речь, Дамир отшутился, что это они занялись историческими изысканиями и завтра им предстоит читать о похождениях рыцарей Круглого стола. Шторм, конечно, не поверил, но дальше расспрашивать не стал.

– Почему ты пошел служить в гвардию? – неожиданно спросила Дора.

Дамир удивленно уставился на нее, пытаясь сообразить, как ответить. Не признаешься же девушке, что оказался вовлечен в хитрую интригу, в результате которой у него появился выбор: либо в гвардию, либо в тюрьму.

Неожиданно на помощь пришел Алекс:

– Мы ему помогли. Он собирался всю жизнь возделывать поля у себя на родине и настраивать тупые фермерские боты. А мы отговорили. Ну куда такому молодцу такой скукой заниматься.

– А в ссылку вас отправили за что? – тут же спросила Дора.

Хороша девчонка. Режет как огонь на ходу.

– Так. Это… – замялся Дамир.

– Тут такое дело, леди. Мы здесь на серьезном правительственном задании. Осуществляем секретный надзор за работой базы. Но чтобы руководство не нервничало и не устраивало истерики, нам создали легенду. Только прошу вас, никому ни слова, – с самым серьезным видом спас положение Снегов.

Дора пообещала молчать.

А Дамир почувствовал неловкость оттого, что приходится обманывать девушку. Но заявлять, что они устроили битву с мечеными и за это их отправили в ссылку, он не хотел.

Принесли блюда, и на время за столом прекратились разговоры. Они возобновились спустя четверть часа, когда первый голод был утолен.