Студент 3 - Всеволод Советский

Искренне говорить, так искренне.

Люба смущенно отвела взгляд и зачем-то стала чесать задницу.

— Так это дело хорошее, — вспомнил я Толика. — И полезное!

— Это вам полезное, — огрызнулась она. — А нам потом пузо таскать. И думать, что с ним делать…

— Ладно, это вопрос другой. Меня ты зачем решила проинформировать?

Люба опять сунулась было чесать ягодицу, но отдернула руку. Взглянула на меня. В скверном свете слабой, без плафона лампочки глаза ее показались почти чернильными.

— Зачем?.. А вот зачем.

Глава 17

— Во-первых, — с усилием вымолвила Люба, — я хотела, чтобы ты на меня не обижался…

— Ну что ты! Мы же обо всем договорились, так? Никакой романтики, так, спортивный тренажер… — ответил я, улыбаясь.

Она кивнула с каким-то отсутствующим выражением лица, и я ощутил, что в ней идет душевное борение не меньшее, чем в Лене, правда в каком-то ином ракурсе, мне еще не понятном.

— Это во-первых, — я вновь улыбнулся. — А во-вторых?

Люба как будто не услышала моего вопроса. Она смотрела мне куда-то в грудь, но совершенно номинально. Вряд ли она там что-то видела, и будь на месте моей джинсовой куртки любой другой предмет — стена, окно, некто иной… Думаю, взгляд был такой же. Люба смотрела в себя, а прочее — антураж.

— Во-вторых… — наконец, произнесла она. — Во-вторых, подойди ко мне.

Хм! Слегка недоумевая, я шагнул вперед. Она тоже. Взгляд изменился.

Вдруг она бросилась ко мне обхватила за шею так сильно, что я поперхнулся. Обхватила, прижалась ко мне — по причине раздолбайства она, конечно, была без лифчика, и я ощутил чудесную упругость молодой груди, вообще всего ее сильного, подтянутого тела. И бархатная душистая щечка припала к моей щеке, и я ощутил на ней нежнейший поцелуй… И Люба внезапно разрыдалась — от напора спутанных чувств, порвавших душевную защиту.

Я ласково погладил ее по голове, хотел сказать…

Но она вдруг стиснула меня еще сильнее:

— Не говори! Ничего не говори. Просто не надо ничего говорить!.. Нет! Нет! Ни единого слова.

И уткнулась лицом мне в шею, всхлипывая, прерывисто дыша, и я чувствовал, как теплые слезы капают мне за воротник.

Я легонько потрепал ее по спине:

— Ну, Люба…

— Молчи! Только молчи! — плачущей скороговоркой.

Я замолчал, не переставая дивиться бабьим чудесам. Но, видать, это изумление навсегда. На всю жизнь.

Грубоватые Любины ладошки гладили меня по затылку, плечам, спине — и все это молча, разве что дыхание девушки было все еще сбитым, точно она промчалась сто-двести метров во всю мочь. Из коридорной дали какие-то звуки долетали ка нам: хлопки дверей, голоса, даже смех — но заглянуть в кухню и застигнуть нас в самых сложных перепутьях чувств никто не догадался. И слава Богу, конечно.

Наконец, Люба оторвалась. Глаза красные, нос распухший…

— Ну и физия у меня, наверное, — слабо усмехнулась она.

— Это не беда, — постарался я ее утешить.

Она отошла к раковине, тщательно ополоснула лицо. Не утаив истины, придется сказать, что гитаристка старательно высморкалась, после чего умылась еще раз.

— Да, — повторила она за мной. — Это не беда. Это жизнь. Нормальная человеческая жизнь. Судьба!

Ну и бабы у меня! Философ на философе.

— Вот так, Вась, — заключила она. — Надеюсь, ты все понял без слов.

— Конечно.

— Ну и отлично. А я боялась, если сейчас начнем говорить, да хныкать, да сопли размазывать… А у нас вон как. Молодцы мы с тобой. Ответственно подошли к вопросу.

— Да уж.

Мне упорно лезли в память слова одной из песен, исполняемых Лаймой Вайкуле: «Не промолвив даже слова, ты все сказал…» — но я не промолвил и их, чтобы не пускаться в ненужные объяснения. Хотя, конечно, мало ли где я мог слышать это! Уж во всяком случае не от двадцатичетырехлетней симпатичной девушки из Латвии, которая сейчас поет и скачет по курортным крымским кабакам в составе полупрофессиональной труппы…

Я мельком улыбнулся этому.

— Да. Будем считать, что объяснение закончено, вопрос закрыт. Пошли по домам?

— Идем, — улыбнулась и она.

И мы пошли. Но напоследок все же она схватила правой рукой мою левую ладонь, неловко, но крепко стиснула ее — уже на окончательное прощание, на закрытие того, что между нами было, и о чем не суждено узнать никому, абсолютно никому из четырех с лишним миллиардов человек, населяющих нашу планету в 1978 году…

Вот и еще часть моей жизни стала прошлым.

С такими мыслями, немного удивляясь и усмехаясь житейским поворотам, перепутьям, я поднялся на четвертый этаж, где, не дойдя до нашей комнаты, встретил Сашу.

— Ну вот, — после приветствия воскликнул он с подъемом, — наконец-то! Завтра химия, теперь, будем считать, расписание встало на рельсы. Поехали!..

Вот, значит, как. Ладно, посмотрим. Я ощутил в себе заводную смесь азарта и тревоги. Как говорится, сюжет близок к развязке!

Лекцию по химии поставили нам первой парой. К началу ее народ исправно подтянулся, по обрывкам разговоров я понял, что многие с нетерпением ждут профессора. Наслышаны о нем. Звезда института, можно сказать!

Появилась Лена, беглым взглядом нашла меня, на прелестном личике мелькнула счастливая улыбка. Все в порядке, мол, на месте. Можно не тревожиться!..

Беззубцев появился в аудитории с опозданием на полторы минуты — видимо, он считал это важным синтезом точности и профессорского назидания. Дескать мне позволено чуть-чуть опоздать. А вам нет… А может, все это и чушь, просто я так себя настроил, а дело куда проще: опоздал и опоздал. Без подтекста.

Во всяком случае, появился он в дверях лощеный, с победоносной улыбкой, явно рисуясь изысканным джентльменством. Сноб из снобов!