Москва и мертвичи - Андрей Поляков

Так и побежала по хлюпающему грязному снегу, бежала и под ноги смотрела, чтобы не грохнуться, и замерзающие сопли размазывала. Чуть не врезалась в горбатую Раису, выползавшую из-за угла. Старуха уставилась на нее белесыми глазами и потянула ко лбу Вари крючковатый палец, шамкая что-то, но девчонка лишь плюнула ей под ноги и схватилась за крестик. Мать говорила, что подпускать Раису к себе нельзя.

– Прочь пошла! Ведьма!

Варя понеслась дальше – мимо страшной карги, мимо пустых и сгоревших изб с черными от копоти наличниками, мимо зиявших выбитыми воротами амбаров, мимо кривого перекрестка, где вырастали из земли виселицы. Помрецов сняли, а веревки болтались, превратились в поскрипывающие по ночам и тающие в полдень ледышки. Добежала до церкви: крест с маковки так и исчез, а батюшка Андрей не объявился, двери заперты, сколько ни стучи. Ноги замерзли, и сама она замерзла, придет домой, а мать снова по башке отоварит. Варвара с новой силой заревела и поплелась обратно околотками, чтобы не столкнуться еще раз с Раисой. Мать говорила, что ведьма съела пропавшего соседского младенца с кашей, а к их крыльцу подкинула шар из сена, отчего потом все куры сдохли за одно лето. Лучше другой улицей, где целые избы и еще кто-то живет.

В тот год сначала пришли красные. Увели мужичков, скот, вынесли амбары и погреба. Забрали отца и соседа Володьку, повесили кулака с сыновьями на кривом перекрестке. Раису не тронули. Пришли белые и пожгли дома с отставшими от отряда красными, а потом повесили на том же перекрестке помогавших им старшего брата Петю и дядю Максима. Раису не тронули. Остались одни бабы да дети. Да Раиса.

Дороги поздней осенью совсем развезло, размыло, хляби земные и небесные топили немногочисленные подводы, потом снег и лед сделали пути совсем непроходимыми и надежно укрыли на зиму от полного разорения издыхавший хутор Грачи. Красные не придут, белые не придут, немцы не придут, никто не придет. Сиди всю зиму на жидких щах и молись о спасении, чтобы они стороной обошли. Мать говорила, что Раиса прокляла деревню за то, что ее обижали в детстве за горбатость, а беда не приходит одна. Пришли красные, пришли белые, пришли они.

Дома мать ахнула, увидев ее ноги, снова дала затрещину, потом велела ложиться на печь и стала поить Варю жидкой обжигающей похлебкой.

К вечеру девочка слегла и лишь чувствовала, что голова у нее горит, ноги совсем холодные, а руки распухли. Ночью стало трясти, зуб на зуб не попадал, мать, причитая, топила печь и вливала ей в рот горячее, тогда лоб Вари становился еще горячее и сознание совсем тусклым, где явь, а где бесовские сны и видения, она уже не понимала. То силилась отогнать чертенка, вылезшего из-под печки и едва видимого в свете лучины, то видела огненные, вращавшиеся внутри друг друга круги, то разговаривала с дядей Максимом и спрашивала, за что его повесили.

И казалось все время, что у печи стоит она, с черными глазами и тонкими кривыми пальцами, и трясет Варвару, и дух угнетает, и кости ломит, и тянет из нее жизнь по капле.

Видела Варя и что в один из вечеров приходила Раиса, совала матери мешочек с какими-то травами, говорила, что это поможет, но мать вытолкала ведьму, а траву перекрестившись выбросила в огонь. Потом под сводом крыши принялся постукивать по доскам домовой, а девочка спрашивала у него, к добру или к худу. Так и не поняла, приходила ли Раиса или ей приснилось.

На следующее утро Варваре стало немного получше, она смогла подняться.

Тем же днем слегла соседка, а за ней и мать. Теперь родительница лежала на печи и дрожала, вся пожелтев, жаловалась на ломоту, хрипела, кашляла, маялась всю ночь, а обессилевшая Варя отпаивала ее, ставила припарки, прикладывала платок со снегом ко лбу. И казалось, что уголком глаза девочка видит ее. С желтыми кошачьими глазами и тонкими кривыми пальцами, дующую матери горячим воздухом на лоб и пьющую ее жизнь по капле.

* * *

Всю зиму и потом еще две весны и зимы на хуторе плясали и собирали жатву двенадцать лихих сестер. Варя не боялась больше их называть, они уже поселились в каждой целой избе и хороводили ночами в сгоревших и заброшенных, задевали тонкими пальцами веревки-ледышки на кривом перекрестке.

Батюшка Андрей так и не объявился, по умиравшим теперь не читали отходную и хоронили не по-людски. Страх, смерть и грех пировали в деревне.

Бабы, еще стоявшие на ногах, вспомнив рассказы своих бабок, заговаривали лихоманок в морозный Сильвестров день, и шатавшаяся от слабости Варя вместе с ними вымывала пороги водой, настоянной на четверговой соли, последних припрятанных ее крупицах, и относила пирожки из последнего пуда муки на окраину искривившегося мертвого леса. Сестер-лихорадок морили голодом, выгоняли розгами и бранью, крестили колодец, переодевались в мужские платья, пытаясь обмануть, пили по весне березовый сок.

Но лихие были безжалостны.

Ни одной избы в Грачах не пропустила Кашлея.

Варвару с матерью по очереди, а то и вдвоем, стоя у печи, изводили Трясучка и Бледнуха, а соседке не давала ночного покоя Маяльница.

Соседкину дочь посреди дня у церкви схватила Сонлея.

Трех баб на соседней улице свели в могилу Знобуха и Желтуница, у одной остался пятилетний сын, его не отпускала Душлея, и дитя чахло на глазах.

Старух замучила Секея, те с утра до ночи причитали, держась за усталые спины.

К потаскухе Агриппине по ночам скреблась в дверь Синея.

Последней пришла Холера.

* * *

Лишь поздней весной, когда мать преставилась, и Раиса издохла, утащенная, вестимо, чертями за колдовство в геенну огненную, и во всем хуторе осталось человек десять, беда, кажется, отступила. Подросшая и исхудавшая до ребер, расхристанная Варвара сидела в тот день на покосившемся крыльце и сосала сушку, когда мертвецкую тишину разрезал странный звук со стороны дороги на город, будто громко и быстро зафырчали несколько коней.

Кони фырчали громче и громче, повеяло гарью, Варя подбежала к забору и повисла на калитке от удивления: через улицу, пуская клубы дыма, подпрыгивая на колдобинах и фырча, наступало будущее. Чудная самоходная телега, внутри которой сидел извозчик в