Начерно - Е.Л. Зенгрим

– А, сдался, значит?

– Ничего я не сдаюсь, – с обидой в голосе отрезает Лих. – Просто хочу жить в городе, где стать мастером цеха – не то же самое, что главарем банды.

– Ох уж этот юношеский идеализм. – Выдыхаю дым с философским видом.

– Зато не дядьковое мудачество! – шипит парень. – Всё, давай помолчим.

Ну и черт с тобой, не очень-то было нужно. Если много болтать, когда куришь, дымлист тлеет впустую. А расходовать его на неблагодарную аудиторию – это не в духе Бруга.

В молчании мы добираемся до знакомого переулка. Отсюда до кирхи рукой подать. Раз-два – и вот уже уютная постелька и любимый абажур. Хорошо, что я выменял его у Хорхи на бутылку самогона.

– Ты бы утерся, дядя. – Остановившись у стены старой мастерской, Лих с неприязнью оглядывает меня с ног до головы. – А то выглядишь так, будто смену на скотобойне отмотал.

Черт, а ведь и правда. Выходит, мне повезло, что масел-трос нас не дождался. Иначе у констебля появились бы вопросы, отчего я вымазан чем-то отдаленно похожим на засохшее малиновое варенье.

Размотав с шеи шарфик, утираю лицо. Кровь сходит тяжело.

– Погоди-ка, Бруг, – на лбу Лиха возникает морщинка озабоченности, – а ты чем сейчас чистишься?

– Ослеп, дружище? Шарфом. – Я цокаю языком. – Шикарный, да? Но я тебе его не отдам.

– Э-э-э, а где ты его нашел?

– Там, где нашел, больше нет, – усмехаюсь ехидно. – Тебе-то что?

– Мне-то ничего. – Лих впервые за долгое время смеется, но делает это как-то… торжествующе. – Вот только это не шарф, а чулок! Вилкин, курва, чулок!

– Пса крев. – Я наконец решаю рассмотреть свою шмотку внимательно. Держа обеими руками, самыми кончиками пальцев разворачиваю комок. Вот отчетливо вырисовывается выпуклость под пятку, сужающийся конец… Да не, не может быть. Наверняка у каких-то шарфов бывает такая форма! И отверстие с другой стороны вполне может иметь очевидную задумку. Может же?..

«Да ты не загоняйся, Бружок! – успокаивает меня куртка, сойдя на воркующий рокоток. – Женское белье на шее – признак твоей животной неотразимости!»

– Вот умора! – задыхается от хохота Лих, схватившись за живот. – Она тебя убьет! По полу размажет, когда узнает!

Даже задремавшая было Шенна начинает ерзать по ребрам и под мышками, и меня передергивает от щекотки.

– Не узнает. – Я спешно запихиваю чулок, измазанный кровью, в задний карман штанов. – А если кто-нибудь ей проболтается, я буду напоминать ему про шишигу, пока его не стошнит.

– Молчу, дядя! Молчу. – Лих смахивает слезу, собравшуюся в уголке глаза. – Хотя я б на это посмотрел!

– Ой, да пошли уже, – фыркаю, развернув парня за плечо. – Жратва небось остыла.

* * *

Но дома нас не ждет жратва. Нас ждет другое.

Вернее, другие – гости, притом незваные.

Из коридора я вижу, что тяжеленный стол в обеденной перевернут, а спинами к нему, на коленях, связанные по рукам, сидят мои коллеги по цеху.

Вилка. В одной ночной рубашке, босая. Гладкие голени порозовели от холода пола, а волосы, пшеница в инее, распущены по плечам.

Строжка. Без очков, подслеповато щурится, дергано озираясь по сторонам. С недобритого подбородка капает взбитое мыло.

Табита. Снова нетрезвая, она, точно бешеная буйволица, кусает кляп во рту. Правый глаз у нее заплыл и вот-вот надуется сливовым синяком.

Но больше всего досталось Хорхе. Свинуш сидит чуть поодаль – он прикован к колонне толстой цепью, усеянной заостренными крючьями. Серый мех уже свалялся над порезами, а из плеча торчит пук белых перьев – хвостовик арбалетного бельта. Хорха на удивление спокоен, сидит смирно, но его черные глазки-бусинки судорожно бегают по фигурам мучителей.

Мы с Лихом не успеваем ничего сообразить, как могучие двери за спиной предательски захлопываются.

– Вяжи! – раздается сзади.

Лих одним взмахом вытаскивает из ножен Сираль, но клинок тут же стучит о пол.

Мне прилетает чем-то тупым по спине. Легкие теряют воздух, и я оседаю на колени. Шенна резво струится по предплечью, но я успеваю мысленно скомандовать: «Не сейчас». Как раз вовремя: меня хватают под руки и рывком поднимают снова.

Лиху, к сожалению, не хватает здравого смысла. Он вырывается, кроет всех и вся курвами, за что получает по голове табуретом. Теперь он обмяк, и тащить его стало проще.

– Как шумно! – По зале эхом прокатывается лязгающий мужской голос. – Это еще кого принесла нелегкая? Давайте их сюда, братья.

Я чувствую, как запястья стягивает шершавая веревка, а потом меня подталкивают вперед. Мне еще повезло: Лиха, связанного наподобие мясного рулетика, волочат за ноги. Волочат его два рослых мужика в золотистых широкополых шляпах и почти белоснежных плащах. Почти – потому что у самого подола плащи некрасиво забрызганы дорожной грязью.

– Тяжелый, сука… – кряхтит справа от меня.

– Не ной, – басит слева, – этот хоть не рыпается. И ногами ворочает.

Впрочем, за мое послушание легче не приходится. У самого стола меня грубо вдавливают в пол, и сухая, исчерченная короедом ножка больно впивается под лопатку. Теперь я сижу справа от Вилки в такой же, как у нее, позе. Хорошо хоть между нами уложили Лиха: так, возможно, девчонка не откусит мне ухо, если из кармана высунется чулок…

– Ох-ох-ох, – вновь лязгает тот же голос, и я поднимаю взгляд. – Итого: пять хремовцев и грязная свинья. А должно быть четыре и грязная свинья. Что-то не сходится.

Передо мной прохаживается грузный мужчина. Он невысок и коренаст, но походка его тверда и уверенна. А когда сапоги с дорогим тиснением опускаются на пол, по доскам отстукивают массивные каблуки. Поверх черного, в рубинах и золотом шитье жилета, плохо скрывающего пивной живот, надето длинное пальто. Еще более белоснежное, чем плащи, до рези в глазах, и такое же грязное снизу.

– Этих прощелыг я знаю, – говорит мужчина, презрительно щеря рот. – Мальчишку… Да, тоже знакомая рожа. А вот этого раньше не видел. Двуединый, он что, в крови?

Лицо у мужчины пухлое, но лощеное. Русая бородка под мясистыми губами аккуратно подстрижена и выгодно скрывает второй подбородок, пышные усы набриолинены. Короткий нос-пуговка вздернут кверху, щеки румяные, а идеально лысая макушка почти что сияет, не хуже золотистой шляпы, которую мужчина сжимает в кулаке со сбитыми костяшками.

– Он был такой, ваше благородие, – басит один из верзил в белых плащах. Всего их больше дюжины, и стоят они в два ряда. Одеты много проще и дешевле, чем главарь, но у тех, что