Совок 16 - Вадим Агарев

— На выход, братья-герои! — буркнул он. — К отцу родному пойдём. Ждёт сука… И да, Серёга, ты уж соберись, и сосредоточься! Эта падла мне и так с утра уже объяснил, кто я есть такой. В МВД и в этой жизни. Но ты учти, злой он именно на тебя!

— Это он зря, — искренне посочувствовал я руководству. — Со мной всё понятно, тут спорить трудно, но ты-то у нас самый лучший из образцовых милиционеров!

— Да иди ты к чёрту! Я же, правда, не шучу, он кипятком вчера ссал! И сейчас всё еще им писается… — без оголтелой злобы ответил Стас. — Ладно, пошли.

В кабинете Тютюнника уже собрались почти все. Сам майор сидел за столом с таким лицом, будто бы этой ночью его лично вызвали в областное УВД. Где ртом генерала Данкова повторно и бессовестно обманули с обкомовской квартирой на Садовой. И с дополнительным отпуском в Крыму. А еще ко всему прочему, вместо сна заставили читать вслух приказы министра по нормам выдачи вещевого довольствия.

Справа от Тютюнника восседал его заместитель Веселов. Молчаливый и, как всегда, основательный. С тем выражением лица, с которым люди обычно присутствуют при чужих семейных скандалах. Вроде бы и не их это дело, но и отойти нельзя. Поскольку им, как людям интеллигентным, всегда и до всего есть дело.

Мы прошли в кабинет. Ближе всех к нам сидел Боря Гусаров. Делавший вид, что ему глубоко безразлично всё происходящее. Ещё двое знакомых мне оперов отделения УР так же расположились вдоль правой стены. Остальных я знал шапочно. Общая атмосфера в кабинете была гнетущей.

Когда мы с Игумновым вошли вслед за Стасом, Тютюнник медленно поднял на нас глаза. Именно поднял, а не посмотрел ими. Как Вий из гоголевского ужастика про нечистую силу из сельской местности. И в этом движении его век было столько нехорошего начальственного смысла, что даже мне в эту секунду захотелось встать смирно. И честно признаться в том, чего я пока ещё не успел натворить.

— Вот они, безнадёжно пропащие! Полюбуйтесь на них! Явились, орлы, — негромко произнёс он. — Ну что ж, это уже хорошо. А то я грешным делом подумал, что вас после вчерашних подвигов теперь только в областной прокуратуре застать можно. Или в областной управе.

Никто из присутствующих так и не засмеялся. Даже Веселов. Который юмор начальника всегда умел оценить достойно. Не скрывая своего им восхищения.

— Присаживайтесь, чего застыли⁈ — продолжил майор, указав нам два свободных стула напротив себя. — Только не расслабляйтесь…

Мы с Антоном сели у приставного стола. Я положил перед собой папку, но доставать из неё свою писанину пока не стал. Не тот был момент, чтобы махать перед демонстративно недобрым начальством своими презренными бумажками. И изображать из себя перспективный кадровый резерв тоже пока не следовало.

Тютюнник, сцепив пальцы на столе, некоторое время молча нас разглядывал. Потом повернулся к Гриненко.

— Ты мне скажи как их старший, как наставник этих ухарей, — начал он ровным голосом, и это было хуже крика, — Ты у нас с какого хера вообще в отделении старшим опером числишься? Для форсу бандитского или в качестве мебели? Или у тебя в должностных обязанностях теперь записано: «добросовестно обеспечивать бывшему следаку Корнееву и бывшему историку Игумнову условия для махновщины»? Скажи мне, Гриненко, они твои стажеры или мои⁈

Наставник Станислав окаменел лицом, но ответил нашему руководителю подчеркнуто спокойно:

— Товарищ майор, у них ситуация развивалась слишком быстро. Они же позавчера в том лесу вещдоки нашли! А потом еще и потерпевшую по износу установили! На ровном месте, можно сказать, палку по износу подняли и нераскрытые по тяжким тем самым нам разбавили.

— Я не спрашиваю, что они установили и подняли! — резко оборвал его Тютюнник. — Я тебя спрашиваю, кто здесь для вас начальник? Я или товарищ Колычев из прокуратуры? Или, может, вот этот? — он ткнул желтым от никотина пальцем в меня, — С его особенным, бл#ядь, умищем, с личными «Жигулями» и повышенной, но неуправляемой инициативностью?

Стас безмолвствовал. Я тоже счел себя не глупее его и потому так же благоразумно молчал.

— Значит так! — майор перевёл глаза уже непосредственно на нас с Игумновым. — Теперь слушайте сюда вы! Оба. То, что вчера устроили вы, называется не работа, а самовольство! Ненадлежащее исполнение служебных обязанностей с элементами неуправляемого идиотизма. Это же не случайность, что вы в первый же день службы умудрились найти на свою жопу такое тухлое резонансное дело! Затем уехать за пределы города и притащить оттуда какую-то непонятную потерпевшую! Заявления от которой у вас до последнего не было! Вот ты поясни мне, Корнеев, почему расколов таксиста, вы отвезли его не сюда в РОВД, а в эту, бл#ядь, долбанную прокуратуру? И только уже после всего этого меня поставили перед фактом⁈ Вы же мне ничего не докладывали! Ни по ходу своих действий, ни по результату.

И почему о половине ваших вчерашних подвигов узнал не от вас, а от какого-то Колычева? От старшего следователя из городской прокуратуры? Который, между прочим, имеет наглость уже распоряжаться моими людьми и указывать мне, кого и за кем закреплять! У меня, может, тоже есть своё понимание! Или вы думаете, что в уголовном розыске оно по штату не положено?

— Положено, товарищ майор, — сказал я, понимая, что дальше молчать уже будет выглядеть не как благоразумие, а как издевательство.

— Не перебивай! — мгновенно взвившись, рявкнул Тютюнник. — Когда мне понадобится твоя сраная аналитика, Корнеев, я тебе отдельно сообщу! С письменным уведомлением!

Я покорно замолк. Письменно, так письменно. А в карточку для Информцентра и учетной группы, в нужной её строке старший следователь Колычев вчера пометку всё же сделал. По моей настоятельной просьбе. Небольшую, но для Антона важную. Указав, что преступление против гражданки Пшалговской было раскрыто личным сыском. И в сводку ушли только наши фамилии. Без упоминания столпов уголовного розыска, носящих фамилии Тютюнник и Косинский.

— И ещё, — продолжил майор уже чуть тише, но оттого ещё неприятнее.