Бортовой - Елена Горелик

Не знаю, о чём подумали остальные, но ход их мыслей был, наверное, в том же направлении.

Два миллиона лет. А поговорить не о чем.

Чужак всё забыл, помня только отдельные яркие моменты своей далёкой молодости. Он копил знания, чтобы под конец всё забыть…

И смысл тогда в долгой жизни, если нечему научить других?

– Может быть, я покажусь странным, но древние китайцы были правы, – вздохнул Щербаков, собирая свой нехитрый рюкзачок. – Вы знаете, Михаил, что по их кодексу ответственность перед законом наступала с десяти лет и прекращалась после восьмидесяти?

– Не знал, – ответил я. Мы, как и накаркал Том, снова завершили миссию досрочно, и экипаж готовился к высадке на станцию.

– Они считали, что со старого маразматика спросу никакого, – Виктор Петрович невесело усмехнулся. – Видимо, имели веский повод так считать… Наша медицина за последние полвека так продвинулась, что восемьдесят для нас – только начало старости. Но для этого нужно следить за здоровьем с детства и стараться не встревать в передряги. Я же, к сожалению, не делал ни того, ни другого.

– В вашей анкете есть упоминание об участии в хебеарской войне, но не сказано, в какой роли, – я старался быть как можно более деликатным, но всё равно, кажется, наступил на больную мозоль.

– Роли… – усмешка Щербакова стала горькой. Он застегнул аккуратно уложенный рюкзачок и задумчиво положил на него обе ладони. – Вы не поверите, но я был командиром десантного взвода. Абордажником. Мы первыми оказывались на борту вражеского корабля. Насмотрелись, как вы понимаете, всякого, в особенности, когда приходилось захватывать их конвои с пленными. В тот день, когда объявили об окончании войны, я напился, как… как свинья. Проспавшись, написал заявление на демобилизацию и поклялся, что отныне не возьму в руки ничего опаснее вилки. Что ж, до сих пор клятву ни разу не нарушил. Хотя отменным здоровьем теперь похвастать не могу: стрессы, ранения, отравления… Ну, да ладно, молодой человек, – он деланно улыбнулся, резко меняя тему. – Я вас утомил своими стариковскими воспоминаниями. Как там ваш большой друг?

– По сравнению с ним вы – молчаливый ангел, – хихикнул я. – Когда не спит, грузит меня нотациями, устаревшими ещё во времена становления ашельской культуры^[6]. Потом забывает, что говорил, и начинает сначала. Странно, что он вообще согласился идти со мной. Должно быть, счёл интересным общение с такими забавными существами, как мы.

– Скорее всего, он решил, что нашёл собратьев. Примите мой совет, Михаил: не разубеждайте старика. Во-первых, вы его огорчите, а во-вторых…

– Он забудет, – в моём голосе прорезалась нотка грусти.

– Он забудет, – подтвердил Щербаков. – Ну, что ж, я готов на выход. Скоро откроете люки?

– Дождусь команды от диспетчера и открою, – ответил я. – Мне тоже не терпится повидать своих.

Андроида я давно активировал и загрузил своей псевдоличностью. Все идут в отгулы, а я что, рыжий? Сдам дела, и к своим.

Когда открылись люки, стал свидетелем исторического события – Том и Ник пожали друг другу руки. Больной кофеман и такой же кофе-хэйтер. Договорились, наконец. Ну, и слава богу.

Нас, что меня сразу неприятно удивило, встречал полковник Лемешев собственной персоной. Протокольно поприветствовав экипаж, он выразил надежду, что ребята смогут хорошо отдохнуть в кругу своих семей, и сразу же, едва мы с ним остались у трапа один на один, вперился в меня пробирающим до металлокомпозитного скелета взглядом.

Где-то в глубине души возник и начал разрастаться ледяной ком нехорошего предчувствия.

– Что-то случилось? – едва слышно спросил я, хотя нас некому было подслушивать.

– Случилось, – так же негромко ответил полковник. – Вас не затруднит, товарищ капитан, если мы на полчасика поднимемся на борт?

Было бы сердце – я бы получил не инфаркт, так приступ аритмии. Но и компьютеру от таких слов тоже становится не по себе.