Мир юных - Крис Вайц

– Он собирался нажать на курок.

– Чем? – вновь фыркает Донна. – Членом?

– Если она готова разделить с нами все опасности, пусть идет, – роняет Умник.

На этом спору конец: Ум теперь воспринимается как хранитель наследия Пифии.

– Нам пригодится любая помощь, – заключаю я. – Но поговорить я хотел не об этом. Вопрос в том, идем ли дальше?

Первым делом бросаю взгляд на Умника. Тот кивает. Питер смотрит на Донну.

– Господи! – восклицает она. – Джефф, ну чего ты заладил одно и то же?

– Потому что речь идет о ваших жизнях.

Очередное фырканье.

– Простыла? – интересуюсь я.

Интересуюсь, пожалуй, несколько раздраженно.

– Джефферсон, я уже сказала, что пойду, – говорит Донна. – Хватит сто раз спрашивать.

– Ты в покер играешь? – вдруг спрашивает меня Питер.

– Нет, – озадаченно отвечаю я.

– А. Там ведь как? На руках у тебя несколько карт. А ты поставил уже так много, что не можешь сброситься и все потерять. Это называется «вложиться в банк».

– И?

– И вот. Я считаю, мы вложились в банк. Сам подумай: Пифия, Ратсо… столько народу полегло… Не могу я поджать хвост и уйти домой.

Ну да, как-то так.

– Единственный путь – вперед, – подытоживаю я.

– По статистике, не важно, сколько уже поставлено, – впервые поднимает на нас глаза Умник. – Если карты на руках плохие, а ты продолжаешь ставить, просто проиграешь больше.

* * *

По молчаливому соглашению остаемся сегодня в музее. В телах и душах – сосущая пустота.

Разворачиваем и съедаем припасы Пифии. Не могу сказать: «Она бы этого хотела». Глупая фраза. Если Пифия на небесах, ее занимает совсем другое. Просто так будет правильно.

Окончательно меня добил блокнот. Мы роемся в рюкзаке Пифии в поисках чего-нибудь полезного, и оттуда выпадает книжечка с милой пучеглазой зверюшкой на обложке. Я подбираю с земли блокнотик, он раскрывается, и я невольно замечаю надписи: «друзья» и «мой парень». Девичий почерк с завитушками, сердечки над «й».

Протягиваю книжицу Донне. Та прижимает ее к себе и, отвернувшись, начинает плакать.

Увожу всех в мебельные галереи, ребята устраиваются спать. Падают как подкошенные, сил ни у кого нет.

Мне не до сна.

Я отправляюсь искать вакидзаси. А потом долго гуляю по музею, рассматривая старых друзей.

Многих маленьких картин нет, как, впрочем, и большинства золотых изделий. Но смерть по-прежнему подбирается к Сократу на полотне Жака-Луи Давида, Брейгелевы жнецы все так же отдыхают на поле, а солнце, как и раньше, освещает девушку с кувшином кисти Вермеера.

Украсть их нетрудно: провести ножом по краю картины, свернуть холст в трубочку. А когда вернусь домой, повесить над кроватью вместо плаката. Если вернусь, конечно.

Только зачем? Наверное, я должен подумать: «Это бесценное наследие человечества!» или что-то подобное. Должен же хоть кто-то так думать. Но сейчас все кажется неважным, а искусство и подавно. Ну почему я такой?! Что со мной не в порядке? Почему картины всегда волновали меня больше, чем, скажем, Джей-Зи или затяжка марихуаны?

Мы – всего лишь животные.

Но ведь я волновался за Пифию. Мне жаль Умника, который сейчас по ней горюет. Я любил брата.

Любил, как мне казалось, Донну. Или до сих пор люблю. Хотя не понимаю – как же тогда то, что случилось с Кэт? Если я люблю Донну?

Может, дело в том, что Кэт поддалась?

То, чего я давно хотел, о чем гадал, преподнесли мне на блюдечке с голубой каемочкой. Угощайся, Джефф. Все, что с Донной было сложным и недостижимым, оказалось таким простым!

Или, может, это Кэт такая простая.

Я-то ладно, я – парень. Я простым родился.

Может, у нас с Кэт обычные шуры-муры.

Может, она – моя судьба.

Может, мне надо позаботиться о сохранности музея, чтобы люди помнили свои великие творения.

Может, его лучше сжечь и посмотреть, заметит ли хоть кто-нибудь.

Стоя в темной внутренней галерее, я любуюсь натюрмортом с черепом, как вдруг слышу шаги.

– Кто здесь? – кричу.

Нет ответа.

Из темноты совсем с неожиданной стороны выходит Кэт.

– Спасибо, – говорит она. – Что заступился за меня.

– На здоровье.

– Мне было одиноко. – Она смотрит в пол. – Твоим я не нравлюсь.

– Они просто… просто… не привыкли к тебе.

Вообще-то Кэт не выглядит ни одинокой, ни грустной.

– А тебе я нравлюсь? – Она подходит ближе, поправляет волосы.

– Конечно, нравишься.

– Докажи.

– Как?

Кэт смеется и бросает сумку на пол.

Стягивает через голову рубашку.

Я прикрываю рукой фонарь у себя на лбу. А то Кэт в этом ярком свете… Неловко как-то.

В голову ничего не приходит, и я брякаю:

– Кэт, мне тут надо кое-что обдумать…

– Не надо, – отвечает она и целует меня.

Льнет ко мне всем телом. Сердце взрывается.

– Спасибо, что заступился за меня, – с улыбкой шепчет Кэт.

Я роняю все из рук.

* * *

Пол, оказывается, не такой уж и твердый. Не постель, конечно, но все в мире относительно. Кэт мягкая и теплая.

– Мы будто в романе «Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире», – говорю я и тут же об этом жалею.

– Чего? – переспрашивает Кэт.

«Молчи», – подсказывает мозг, но я не могу.

– Про то, как одна девочка со своим младшим братом сбежала в музей «Метрополитен» и стала в нем жить.

– А.

Лежим молча, я ругаю себя за идиотизм.

– Какой у нас план, босс? – произносит Кэт, наматывая на пальчик мои волосы.

– Наш план идти на север, потом на восток, к мосту Трайборо.

– Значит, через территорию конфедератов. Выйдем в северо-восточном углу парка. Эван тебя ненавидит. Он от нас не отстанет.

– Кто такой Эван?

– Тот, кто привел экспедицию на Вашингтон-сквер, – поясняет Кэт.

– А, скуластый парень? И чего привязался?

– Он… – Она отводит глаза.

– Твой парень? – осеняет меня.

Кэт смеется. Невесело.

– Мой брат.

* * *