Оттепель не наступит - Даша Пац

– Ты должна была меня дождаться… – тихо говорит он.

…Мы сидим в больничном холле уже, кажется, вечность. Ночь подходит к концу. Наконец, через стеклянную дверь больничного входа пробиваются робкие солнечные лучики. Я подхожу ближе, чтобы полюбоваться. Багряное солнце обволакивает огромные стеклянные небоскребы, а те в ответ отражают сотни ярких зайчиков.

Вдруг папа издаёт нечеловеческий звук и падает на колени. Я резко поворачиваюсь и всё понимаю без слов.

– Папочка! – подбегаю к нему, сажусь рядом на пол и пытаюсь заглянуть в лицо.

Папа закрывает его руками.

– Нам очень жаль, – говорит мужчина в белом халате.

Наконец, отец утирает рукавом слёзы, поднимается и спрашивает дрожащим голосом:

– Она мучилась?

– Нет. Ваша жена так и не пришла в сознание.

– Ребёнок жив?

Доктор указывает рукой на коридор, приглашая пойти с ним, а затем добавляет:

– Да. Вы можете его увидеть.

– Папа, не уходи без меня!

Отец смеряет меня тяжёлым взглядом, но все же еле заметно кивает.

Очень хочется, чтобы папа взял меня за руку, но он мрачен и холоден. Я дрожу то ли от холода, то ли от происходящего. Мысль о том, что мамы больше нет, пока не закрепилась в детской голове, и я её настойчиво отгоняю. Мы идём по узкому коридору, поднимаемся по лестнице и проходим мимо большого количества дверей. Вокруг снуют зевающие люди в белых халатах и постояльцы в пижамах. Некоторые стоят в очереди с капельницами, другие просто болтаются в коридоре, бросая на нас безразличные взгляды. Наконец, мы заходим в одну из дверей. За ней – обыкновенный больничный кабинетик с серыми стенами и резким едким запахом медикаментов. А на руках одной из медсестёр лежит свёрток. Папа расталкивает людей.

– Агата, – тихо говорит он.

Я медленно, почти не дыша, подхожу к ним и пытаюсь заглянуть в свёрток. Папа немного опускает руки, и у меня выходит рассмотреть человечка. Сестричка крошечная, сморщенная, странного красновато-синеватого цвета. На голове растут почти прозрачные жиденькие рыжеватые волосы, а маленькие зрачки бегают вокруг орбит, не фокусируясь ни на чем.

– Что с Милли? Где тело? – наконец, спрашивает папа.

Доктор молча кивает на выход, и отец отдаёт сестру медработникам. Мне снова становится страшно. Ладони потеют, а ноги подкашиваются. Опять коридоры и двери. Опять люди. Отец, потупивший взгляд. И равнодушные доктора.

В палате, где лежит мама, непривычно тихо. Отец сжимает губы, шатаясь, подходит к изголовью и отодвигает простынь с маминого лица. Оно чересчур красное, губы сухие и растрескавшиеся. Папа гладит маму по волосам и прижимается носом ко лбу. Слёзы из его глаз катятся по маминым щекам, поэтому кажется, будто плачет она. Я подхожу ближе и ловлю пальцем слезинку. Мамина кожа больше не кажется приятной. Она холодная и безжизненная.

– Милли, – шепчет отец в мамино ухо, спутанное волосами, – прости меня и Юнону. Спасибо за дочь.

Я не понимаю, за что мама должна меня простить, но вдумываться в папины слова не могу. Беру маму за руку и даю волю слезам. Маленькая Юнона вдруг должна повзрослеть.

Я прижимаю холодную ладонь к своей щеке, закрываю глаза и вспоминаю рассвет, который видела каких-то пятнадцать минут назад.

Мамино солнце село. Зато в нашей семье взошло новое.