Суда не будет - Андрей Анатольевич Федин

— Алексей Михайлович, ещё мне нужен адрес Виктора Фролова, — сказал я. — Сейчас.

Постучал пистолетом по столу.

Лёша поправил на руке перстень. Взглянул на меня. Хмыкнул.

— Ну… можно и так, — сказал он. — Почему бы и нет.

Соколовский тряхнул головой и сообщил:

— Фролов живёт на моей улице. Там, ближе к мосту. В доме своего дяди. В двадцать девятом… кажется. Там двухэтажный дом, синий деревянный забор и большая шелковица у ворот. Около входа в сам дом посажена пальма. Ты увидишь её с улицы. Не ошибёшься. Виктор Семёнович сейчас проживает один. Но в доме два больших пса. Осторожно с ними.

Лёша взял в руку красно-белую пачку «Marlboro», вынул из неё сигарету.

Я кивнул и сказал:

— Алексей Михайлович, мне тоже нужны гарантии.

Соколовский с показным удивлением развёл руками — в ярком свете ламп сверкнули позолоченный браслет и камень на перстне.

— Гарантии чего? — спросил Лёша.

— Того, что информация о нашем с тобой разговоре не выйдет за пределы этого кабинета, — ответил я. — Не хочу, чтобы о ней узнал мой младший брат. Или твои московские друзья.

— Моего честного слова тебе не достаточно? — спросил Соколовский.

— Мне нужно нечто материальное.

Соколовский пожал плечами. Повертел между пальцами сигарету.

— Какими ты видишь эти гарантии? — спросил он.

— Написанными на бумаге.

Лёша пожевал нижнюю губу и ответил:

— Ладно.

Он вынул из ящика лист белой бумаги, положил его перед собой. Сменил в правой руке сигарету на шариковую ручку. Поднял на меня глаза — я прочёл в его взгляде вопрос.

— Диктуй, — произнёс Соколовский.

— Я, Алексей Михайлович Соколовский, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, действуя добровольно…

Лёша усмехнулся, но не прервал процесс письма.

— … Заявляю, что это я организовал убийство Васи Седого…

Соколовский вскинул голову.

— Что? — сказал он. — Причём тут Вася?

Я большим пальцем сдвинул на ПМ флажок предохранителя — Лёша перевёл взгляд с моего лица на пистолет.

— Притом, Алексей Михайлович, — сказал я. — Разглашение этой информации невыгодно ни тебе, ни мне. Ты согласен с этим? Вот только я сомневаюсь, что ты промолчишь о моём участии, когда тебя возьмут за жабры. Поэтому мне не выгодно тебя сдавать ни ментам, ни кому-либо ещё. Но и ты теперь трижды подумаешь, прежде чем меня подставишь. Это справедливо, не так ли?

Соколовский посмотрел мне в лицо и ответил:

— Пожалуй.

— Тогда пиши, Алексей Михайлович. Не отвлекайся.

Я пистолетом указал на лежавшую рядом с Лёшей бумагу.

Соколовский кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Пожалуй, тут ты прав. Дмитрий Иванович, повтори. Что ты там говорил о Васе Седом?

Лёша склонился над столом и размашистым почерком увековечил на белой странице продиктованные мною фразы.

— Сегодняшняя дата и подпись, — подсказал я.

Шагнул к Соколовскому. Понаблюдал за тем, как Лёша украсил страницу своим автографом.

Лёша сделал финальный росчерк на бумаге, уронил на стол ручку и с нескрываемым недовольством спросил:

— Что ещё?

— Это всё, — ответил я.

Приблизился к Соколовскому, схватил его за руку. Приподнял украшенную золотым перстнем руку на уровень Лёшиного лица, чтобы на ней остались следы пороха. Лёша вздрогнул. Но он не сопротивлялся — от неожиданности. В свете ламп блеснул глобус, сверкнули капли пота на Лёшином лбу. Чуть сместилась к краю стола написанная хозяином кабинета записка… предсмертная. Я поднёс пистолет к голове Соколовского и плавно нажал на спусковой крючок.

Глава 20

Растревоженный пистолетным выстрелом дом Соколовского я покинул через окно спальни на третьем этаже. Спустился вниз без особых проблем: выбранный мною маршрут будто бы изначально планировался архитекторами дома, как путь для быстрого и безопасного отступления. Через погружённый во мрак сад я добрался до забора, выбрался со двора Соколовского никем не замеченный. Порадовался тому, что мой велосипед всё же дождался меня за кустами шиповника.

Почти квартал я прошёл пешком. Прислушивался к многочисленным голосам прятавшихся в траве цикад, посматривал сквозь доски заборов во дворы домов на улице Крупской, любовался луной и звёздами. Всё ещё чувствовал запахи табачного дыма и сгоревшего пороха: они то ли задержались у меня в носу, то ли ими пропиталась моя одежда. Машины мимо меня проезжали нечасто. Пешеходов я не встретил — обитатели этого района будто бы не выходили по вечерам за ворота.

Я всё же взобрался на велосипед и медленно покатил по пологому склону. Ехал почти беззвучно. Недавно смазанный велосипед не скрипел — лишь тихо шуршали по асфальту шины. Фонари на улице Крупской светили исправно. Ямы на тротуаре встречались крайне редко. Пару раз я заметил перебегавших через дорогу ежей (на окраинах Нижнерыбинска они были частыми гостями). То и дело слышал за заборами звон цепей и лай собак (он будто бы указывал направление моего движения).

У дома с синим деревянным забором светили сразу три фонаря, один из которых стоял в трёх шагах от калитки (неподалёку от той самой шелковицы, о которую мне говорил Соколовский). За забором при моём появлении раздался зычный собачий лай — его тут же подхватил другой собачий голос (потоньше, с истеричными интонациями). Собаки со стороны двора бросались на забор по ходу моего движения, совали носы между досками, скалили клыки, клацали зубами и шипели.

Я остановился около калитки, спешился. Взглянул на номер дома — убедился, что Лёша правильно мне его озвучил. Псы во дворе дома ненадолго притихли, словно опешили от моей наглости. Но тут же с новой силой залились лаем. Они ударялись лапами о калитку, громыхали запорами, посматривали на меня в зазоры между штакетинами. Я положил на газон около забора велосипед. Поправил на спине за ремнём пистолет. Отыскал рядом с калиткой чёрную кнопку звонка, ткнул в неё пальцем.

Свет на крыльце дома вспыхнул лишь после третьего нажатия на кнопку звонка у калитки. Собачий лай за забором к тому времени уже напоминал хрипы и визги. Дверь дома приоткрылась. Я увидел шагнувшего на крыльцо невысокого толстяка. В прошлой жизни я видел изображения Виктора Фролова лишь на картинках, что красовались перед выборами девяносто второго года едва ли не на каждом столбе. Вынимал я тогда листовки с агитками Фролова и вместе с газетами из почтового ящика.

Я отметил, что лицо появившегося из дома толстяка вполне походило на