Ясырь 1 - Ник Тарасов

— Жри сухарь, не выпендривайся, — шептал я себе, размачивая каменный хлеб в кружке с водой. — Калории есть калории.

Но хуже голода была неизвестность.

Мы плыли в никуда. Вслепую. И от этого внутри всё холодело сильнее, чем от сырости под ногами. Я прижимался ухом к влажной, холодной доске борта. Дерево — отличный проводник. Я слышал, как снаружи плещется вода, разрезаемая тупым носом судна. Слышал топот босых ног матросов на палубе. Слышал хлопанье единственного паруса, когда ветер менялся, и редкие крики, срывающиеся в гул.

В голове сама собой выстраивалась карта. Я цеплялся за эти звуки, как за опоры, чтобы не потерять нить.

Плывём мы, судя по крену и скрипу снастей, зигзагами — против ветра. Судно то и дело меняет курс.

Солнце… Я ловил тонкий лучик, падающий через щель. Утром он был слева, к вечеру полз направо. Значит, нос смотрит примерно на юг, с небольшим отклонением к западу.

Юг. Чёрное море.

— Анатолия, — прошептал я. — Турецкий берег.

— Чего? — отозвался Лукьян, вытирая рот рукавом. Его зеленоватое лицо в полумраке казалось маской мертвеца.

— На юг идем, говорю. К туркам в самое логово.

Лукьян шмыгнул носом.

— Я слыхал… там, на торгу… — начал он слабым голосом. — Пока тебя щупали, перетирал я с одним служкой.

Я насторожился. Лукьян был трусоват и слаб телом, но уши у него были, что локаторы.

— Ну? И что выведал?

— Хозяина нашего нового Мехмедом величают, — прошептал толмач. — Он из Синопа.

Синоп. Хмм… Я порылся в памяти из двадцать первого века. Вроде слышал такое название. Город на севере Турции, на полуострове. Порт. Крепость.

— И чем этот Мехмед промышляет? — спросил я. — Галеры строит? Или шёлком торгует?

— Вином, — выдавил Лукьян и тут же икнул.

Я хмыкнул, едва не поперхнувшись сухарем.

— Брешешь. Мусульманин — и с вином водился? Серьёзно?

— Ну… так-то оно так… — Лукьян поерзал, устраиваясь удобнее у стены. — Но служка сказывал, у него виноградники свои в горах. И давильни. Он, мол, сам не пьет — ни капли. Он, дескать, продает. Генуэзцам, нам, грешным, да и своим, кто не так строг в вере, из-под полы.

Я усмехнулся в темноту, чувствуя, как уголки губ сами тянутся вверх. Деньги не пахнут, даже если отдают кисловатым брожением запретного плода. Лицемерный сукин сын этот Мехмед — и тем понятнее его повадки. Значит, с ним можно иметь дело. Или хотя бы нащупать его логику, как трещину в камне. Человек, который ради прибыли готов подвинуть религиозные догматы, обычно прагматичен и предсказуем в своей жадности. И это давало крохотную, но упрямую надежду.

— Винодел, значит… — протянул я. — Не гончаром или печником батрачить, но… Это определённо лучше, чем каменоломня. Виноград давить, пританцовывая — не кайлом махать.

— Ага… — Лукьян снова сморщился, его опять замутило. — Если доплывем.

* * *

На третьи сутки атмосфера в трюме стала невыносимой. Лохани для справления нужды изрядно наполнились — никто ни разу не приходил их вынести и опорожнить.

Вонь стояла такая, что резала глаза. Смрад человеческих отходов смешивался с запахом просмоленного дерева и затхлостью. Сразу вспомнилась галера. Я дышал через раз, стараясь не втягивать носом эту отраву.

Унижение. Вот что жгло сильнее всего. Гадить прилюдно, сидя на цепи, как пёс…

Мысли постоянно возвращались к Даниле.

Я закрывал глаза и видел его спину, исчезающую в толпе вслед за покупателем из каменоломен. Видел его глаза, полные обречённости.

Совесть грызла меня. Я должен был что-то придумать. Должен был вцепиться в него, не отпускать. Мы же команда. Мы же железо грызли вместе! А теперь он там, долбит камень, глотает известковую пыль и харкает кровью, а я тут размышляю о винограде.

— Сука… — выдохнул я, ударив кулаком по доске.

Боль отрезвила. Саможаление — путь в никуда. Данила сильный. Он мужик жилистый, двужильный. Может, выдюжит. Может, сбежит — я очень на это надеюсь. А мне надо о своей шкуре думать. Если я тут сдохну от тоски или какой инфекции, ему точно легче не станет. Я стиснул зубы, заставляя мысли идти ровно, без срывов.

И затем я заставил себя сосредоточиться на звуках.

Корабль скрипел. Волны били в борт всё настойчивее. Качка изменилась — стала резче, рубленой. Волнение усиливалось. Но это была не штормовая болтанка, а просто свежая погода открытого моря — тяжёлая, ровная, без паники, но с постоянным давлением.

— Терпи, толмач, — бросил я Лукьяну, который лежал пластом, тяжело сглатывая и сдерживая рвоту. — Скоро придём.

Глава 23

К самому началу следующих суток, когда я уже начал терять связь с реальностью, погружаясь в полудрему-полубреждение, звуки снаружи изменились.

Топот на палубе стал частым, суматошным. Сверху донеслись зычные крики.

— Спустить паруса! — заорал кто-то так, что слышно было даже через доски.

Корабль вздрогнул, замедляя ход. Качка стала плавной, ленивой. Мы вошли в спокойную воду. Похоже, что бухта.

А потом раздался звук, который для моряка (да и для раба в трюме) слаще музыки небесных сфер.

Грохот якорной цепи, срывающейся в клюз.

Р-р-р-рах!

Судно дернулось, как привязанный конь, и замерло.

Приехали. Конечная.

Прошло, наверное, с полчаса. Мы сидели в тишине, прислушиваясь. А потом люк в наши «хоромы» со скрежетом отъехал в сторону.

Свет.

Он хлынул в трюм густым, ослепительным потоком. Я зажмурился, закрывая лицо руками. После нескольких дней в кротовьей норе это было больно.

Вместе со светом ворвался воздух.

Боже, какой это был воздух! Совсем не тот, что стоял внизу — пропитанный мочой, калом и гнилью. Этот пах хвоей, нагретым камнем, солёной водой и… цитрусами? Я жадно втянул его ноздрями, будто боялся, что сейчас отнимут, чувствуя, как голова идёт кругом от переизбытка кислорода и резкой свободы в груди.

— Приготовься, шайтаново отродье! — гаркнул кто-то сверху, перекрывая шум воды и скрип снастей.

Нас отцепили. Я встал, пошатываясь. Долго стоять согнувшись во время пути не хотелось — всё ещё не отошёл как следует после галеры, вот ноги и затекли, колени дрожали, будто чужие. Я на мгновение замер, проверяя, держат ли.

Выбираться на палубу пришлось аккуратно, щурясь от солнца, которое резало глаза после полумрака, как ножом. Когда я встал у фальшборта и протёр слезящиеся глаза, у меня перехватило дыхание. Я даже на секунду забыл, где я и кто я теперь.

Это была не степь. И не выжженные холмы Крыма. Перед