Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

Эту картину я уже знал в пересказе, мне передали её утром. Но услышать своими ушами, от той, кто видела, было другое.

— А теперь скажи мне то, чего ты тогда не сказала, — проговорил я тихо, не сводя с неё глаз. — Ты ведь что-то утаила. По лицу твоему все эти дни вижу, носишь в себе и боишься выговорить. Скажи. Здесь только я.

Лена подняла на меня глаза, и в них стоял настоящий страх.

— Она не мёртвая, Илья Григорьевич, — выдохнула она почти беззвучно. — Та тень. Я думала, может, это след, отпечаток, память о том, что было. Эхо. Так было бы не страшно. Но это не эхо. Она живая. Она работает прямо сейчас, в эту самую минуту, пока мы тут сидим. Поит и держит. Я это знаю, потому что коснулась её, краем, на один миг. И с тех пор чувствую её. Она… — Лена прижала ладонь к груди, к самой грудине, — она пульсирует, как чужое сердце. Не останавливается. Я этот пульс теперь слышу даже во сне, оттого и не сплю. Она работает, Илья Григорьевич. Эта тварь внутри вашей матери работает.

В ординаторской стало тихо. Между нами, висела эта медленная, неостановимая пульсация, которую слышала одна Лена, а я теперь знал, что она есть. И я понял, то, что держит мать на привязи, не отпечаток былого и не зарубцевавшийся шрам, который можно тихо обойти. Это живая снасть. Действующая. Кто-то на другом конце прямо сейчас держит её под малым током, поит чужой кровью, не даёт проснуться, стережёт свой реактор в режиме ожидания.

Дистанционно, с расстояния в тысячи вёрст. А раз снасть живая и за неё кто-то держится с того конца, значит, верно и обратное. Тронешь её здесь, и тот, кто на другом конце, почувствует, как дрогнула нить. И обернётся на это движение.

Я смотрел на Лену, на её дрожащие руки, на этот незаживающий холод в ней, и понимал ещё одну невесёлую вещь. Лена коснулась этой твари. И теперь не она одна слушала пульс поводка. Поводок тоже слушал её.

— Спасибо, — сказал я тихо. — Ты не представляешь, как ты мне помогла. И как мне теперь за тебя страшно.

Серебряного я встретил в коридоре, ведущем к реанимации, поздним вечером, когда собрался ещё раз посидеть у материнской постели и подумать. Магистр стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел в темноту за стеклом так, будто видел там что-то, чего не видел никто другой. Услышав мои шаги, он обернулся.

— Разумовский, — сказал он. — Поздно дежурите.

— И вы не спите, Игнатий, — отозвался я, останавливаясь. — Всё стережете мой коридор.

Я смотрел на него теперь иначе, чем неделю назад. Тогда передо мной стоял противник, давивший на меня объектами класса «А». Сегодня я знал слово, которое он обронил, знал, что за ним стоит, и держал это знание при себе, как держат козырь. Он, надо думать, тоже что-то держал. Мы стояли друг против друга в полутёмном коридоре, двое игроков, у каждого закрытая рука, и каждый прощупывал чужую, не открывая своей.

— Я думал над вашим словом, — сказал я небрежно, будто о пустяке. — «Конвертер». Точное слово, Игнатий. Вы зря словами не бросаетесь. Преобразователь, а не хранилище. Русло, а не бочка. Вы знали, что говорите, когда так её назвали.

Что-то в лице Серебряного дрогнуло, на самую малость, и снова застыло. Он понял, что я понял. Я увидел, как он это просчитал, мгновенно, по своей менталистской привычке.

— Вы способный, Разумовский, — сказал он. — Всегда это говорил. Дошли сами, — он помолчал. — И что вы намерены делать с этим знанием?

— А вы как думаете?

— Думаю, что-нибудь опасное, — сказал он. — Вы иначе не умеете.

Мы помолчали. За окном шумел ночной ветер, гонял по двору палую листву, и в этом молчании каждый из нас взвешивал, насколько можно открыться другому. Первым, неожиданно, приоткрылся он.

Серебряный перевёл взгляд мимо меня, на дверь бокса в конце коридора, за которой спала Анна. И долго смотрел на эту дверь. А потом сказал, негромко, не мне даже, скорее себе:

— Она всегда держала окно приоткрытым. Зимой, в любой мороз. Не выносила запертых, душных комнат, ей делалось не по себе. И запах хлорки терпеть не могла, говорила, мёртвый запах, — он чуть усмехнулся уголком рта, невесело. — А теперь лежит в боксе с запертым окном, и всё пропахло хлоркой. Ирония.

Я молчал, боясь спугнуть.

В имперских досье такого не пишут. Ни в одной ориентировке, ни в одном отчёте Канцелярии нет графы «не выносит запертых окон» и «не любит запах хлорки с юности». Это знание было не из бумаг. Оно было личное, из той поры, о которой Серебряный не говорил никому и никогда. Этот человек без лишних эмоций, выдающий сведения по капле, знал мою мать не как строчку в программе «Ответ на Пакт». Он знал её девушкой. Близко. Как знают тех, кого…

Я оборвал эту мысль, не додумав. Не моё это было дело, копаться, кем он ей приходился в той, давней жизни. Кем бы ни приходился, чувство это, если оно и было, он запер наглухо. Но теперь я понял, отчего он, против всякой своей выгоды, не уезжает из Мурома. Отчего так легко уступил, когда я не отдал ему мать в Москву. Дело было не в одном «активе». Что-то держало здесь и его самого.

Серебряный, видимо, заметил, как переменилось моё лицо, и тут же убрал свою маленькую трещину, вернул на лицо привычную чиновную броню.

— Я к чему всё это, Разумовский, — сказал он прежним голосом. — К предупреждению. Я чувствую то же, что, полагаю, нащупали и вы. Внутри неё что-то есть. Живое. Я магистр-менталист, я это чую, как вы чуете гнойник под кожей. Там сидит привязь, и она работает. И на том конце привязи, сидит Григорий Радулов. Ваш отец. Он держит её так же, как держал десять лет.

— Я знаю, — сказал я.

— Тогда знайте и другое, — Серебряный шагнул ближе, и в его голосе впервые прорезалось что-то острое, неподдельное. — Не вздумайте это трогать. Слышите? Я вижу по вашим глазам, что вы уже примеряетесь резать. Так вот, не смейте. Эта привязь, как растяжка. Тронете её здесь, дёрнете чеку, и