Очаг - Валентин Холмогоров

– Хорошо, что жрать было нечего, – простонала Лора, – а то меня сейчас вывернет.

При ее словах я и сам ощутил острый приступ дурноты. Вблизи Поющий Лес представлял собой бесформенное переплетение стволов и ветвей, меж которыми тем не менее можно было протиснуться друг за другом. Голова разламывалась от боли, и мне казалось, что влажная земля под ногами ходит ходуном. Приходилось поминутно прикрывать лицо ладонью, чтобы какая-нибудь слишком назойливая ветка не выколола глаза. Позади топала Лора, но ее присутствие я отмечал скорее по громкому сопению и треску сухих ветвей, ломающихся под ее ногами, чем визуально.

Долго ли мы шли, или нет, я не знал: спустя несколько минут пребывания в Поющем Лесу меня охватил какой-то отупляющий ступор, и я утратил счет времени. Мне оставалось только механически переставлять ноги, но с каждой минутой все больше казалось, что мы топчемся на месте. Наконец боль в висках стала понемногу стихать. Или я попросту привык к ней? Когда я снова обрел способность соображать, то увидел, что лес вокруг поредел и расступился. Перед нами расстилалась колышущаяся разнотравьем равнина, посреди которой высились каменные дома-купола странной архитектуры. Да и воздух тут был заметно теплее, чем в весеннем Центруме. Кажется, мы все-таки дошли.

Первого вонга мы повстречали на окраине деревушки. Замотанный с ног до головы в немыслимое рваное тряпье абориген копался в земле, орудуя небольшой тяпкой, – по всей видимости, искал съедобные коренья. Заметив наше приближение, вонг оставил свою монотонную работу и принялся настороженно следить за нами из-под надвинутого на глаза капюшона. Вступить с нами в контакт он, впрочем, тоже не спешил.

В самом поселке мы насчитали гораздо больше обитателей, около полусотни, однако и они на нас внимания не обратили – ну, ходят тут пришельцы из других миров, дело привычное. Их безразличие объяснялось довольно просто: вонги были очень заняты. Собравшись на расположенной посреди поселка площади, больше напоминающей грязный и замусоренный пустырь, они соорудили в ее центре неопрятную кучу из нескольких уложенных поленницей бревен и наваленного сверху хвороста. Сами вонги уселись вокруг на землю и, покачиваясь из стороны в сторону, затянули заунывную песню, состоящую из нескольких повторяющихся нот. Время от времени один из певцов поднимался на ноги и начинал нарезать вокруг кучи круги, хлеща себя по спине длинной, очищенной от листьев веткой. Совершив это странное действие, вонг швырял ветку к остальному хворосту и занимал прежнее место. Его тут же сменял другой.

– Что они делают? – поинтересовалась, глядя на это представление, Лора.

– А черт их знает. Может, религиозный праздник какой-то или обряд.

– Больше похоже на всеобщее помешательство.

– И вправду похоже. Только вот про психологию вонгов мы вообще ничего не знаем, потому и непонятно, что у них тут считается нормой, а что нет. Они же не люди, хоть и гуманоиды.

Между тем непонятное действо на пустыре продолжалось. Закончив свой бесконечный хоровод, вонги принялись бросать в нагромождение веток подвяленные фрукты и съедобные корешки, напоминающие по форме и цвету гибрид морковки с брюквой. Тот абориген, которого мы встретили у границы поселения первым, вывалил в общую кучу не меньше десятка таких корней. Затем все сидевшие вдруг поднялись на ноги и затянули новую песню, еще заунывнее и тоскливее предыдущей. Поскольку все присутствующие на этом мероприятии, кроме нас самих, были облачены в жуткие лохмотья, зрелище представлялось весьма сюрреалистическим – будто полсотни нищих бродяг решили ни с того ни с сего устроить вокальный концерт.

– Дикари какие-то, – передернула плечами Лора, – не понимаю, зачем они металл покупают, если живут в каменном веке?

– Инструменты, видимо, из него мастерят, – предположил я. – Вон, посмотри.

Вонг, принесший в общую кучу самое щедрое подношение, извлек из-под одежды огромный, сверкающий в закатных лучах солнца тесак, воздел его к небесам и что-то забормотал. Речь аборигена напоминала птичий клекот, изобилующий шипящими и свистящими звуками.

– Надеюсь, он не собирается убить себя этой штуковиной? – с тревогой спросила Лора.

Но вонг расставаться с жизнью вовсе не собирался. Вместо этого на поляне стало происходить нечто совершенно иное, и от созерцания этого зрелища у меня по спине побежали мурашки. Четверо аборигенов под заунывные песнопения и причитание соплеменников вытащили откуда-то из-за спин сидящих товарищей бесформенную груду грязного тряпья. Совершив вместе с ней круг почета по пустырю, они водрузили свою ношу на кучу хвороста. Продолжая свою подвывающую и свистяще-шипящую речь, вонг, которого я про себя обозвал жрецом, приблизился к нагромождению веток и, вонзив нож в тряпье, принялся ловко орудовать им. Груда ветоши заколыхалась. Спустя десяток секунд из-под обрывков тряпок и засаленных лоскутов показалась отрезанная голова – с плотно сжатым рыбьим ртом, закрытыми глазами и длинными, прозрачными, как леска, прядями волос. Жрец высоко поднял ее, демонстрируя окружающим, и толпа вокруг встретила это зрелище радостным клекотаньем и шипением.

– Фу, там же у них труп! – сморщившись, произнесла Лора и отвернулась.

Между тем жрец продолжил разделку мертвеца. Аккуратно уложив голову среди веток и поленьев, он отпилил своим тесаком руки покойника, разместил их крест-накрест под подбородком отрезанной головы, а вскоре к ним присоединились и тощие костлявые ноги. Смотреть на это было противно, но отвести взгляд я почему-то не мог. Закончив свои манипуляции, вонг с противным чавканьем воткнул нож в то, что осталось от туловища, и отступил на несколько шагов. Откуда-то взялись трое аборигенов с горящими и коптящими факелами, которыми они принялись тыкать в хворост у самого основания кучи. Сухие ветки неохотно занялись пламенем, в темнеющее небо потянулся густой столб белого дыма.

– Интересная похоронная традиция, – прокомментировал вслух я.

– Отвратительная, – вставила свое мнение Лора.

– В нашем родном мире и не такое бывает. Я слышал, что на Тибете практикуется обряд «небесного погребения», когда тело привязывают к вбитым в землю кольям, вспарывают мертвецу живот и дожидаются, пока птицы-падальщики оставят от него одни кости. А живущие в Индии зороастрийцы и вовсе оставляют тела своих умерших на вершинах «башен молчания», где их тоже должны склевать птицы, после чего кости сбрасываются в яму-склеп в центре такой башни и засыпаются известью. Правда, в двадцатом веке поголовье стервятников в тех местах резко сократилось из-за антибиотиков, которыми фермеры кормят скот, – для птиц этот препарат смертелен. Потому человеческие тела просто гниют на солнышке, доставляя неудобства жителям окрестных деревень. Кстати, об Индии: народ там живет небогатый. Вот в городе Варанаси, считающемся среди индусов культовым местом, далеко не у всех семей есть деньги на дорогостоящие дрова для кремации, потому трупы бедняков, слегка подкоптив на костре, просто сбрасывают в Ганг, где они могут плавать неделями. А в Папуа – Новой Гвинее дикие племена вообще держат мумии умерших родственников в своих хижинах. Так что у вонгов в этом отношении еще не самые экзотические традиции.