Командарм - Макс Мах

1.

Приснилась горящая степь, и черные тени несущихся сквозь белое пламя коней…

Проснулся рывком, как из омута вынырнул. Сердце бешено колотилось, металось там, за решеткой ребер, словно пойманный зверь в клетке, а в голове крутились обрывки фраз, бессмысленные и ни к чему конкретно не относящиеся, но будто бы только что где-то там — за темной стеной сна — орал во все горло:

"В штыки!.. В шашки!.."

Кто? Где? Когда?

Кравцов глянул искоса на Рашель. Жена спала, тихонько посапывая во сне тонким чуть вздернутым носом. Волосы рассыпались по подушке широкой волной. В полумраке спальни — начинался рассвет — они казались темными, возможно, даже черными, но на самом деле были рыжевато-каштановыми, того цвета, что пробуждал у Кравцова воспоминания об осени. Лиственный лес под солнцем, "Летний сад" в Петербурге, когда все краски осени смешиваются вместе, рождая настроение…

Он осторожно вылез из-под одеяла и, как был голый, пошел на кухню. Кухню им Котовский тоже обставил, что называется, на зависть, но она выглядела пустой и необжитой, что, в принципе, немудрено. Чугунная угольная плита оказалась холодной. Вряд ли Рашель растапливала ее хотя бы раз. Но зато на кухонном столе — у стены — стояла керосинка. Макс взял с полки коробок спичек, подкрутил колесико регулятора и зажег плоский фитиль. Вспыхнул фиолетово-желтый огонек. Кравцов наклонился, прикурил и только после этого поставил на конфорку полупустой чайник.

"Итак…"

Итак, не успел Кравцов вернуться в Москву, а охотники уже трубят в рожки, и охота эта опаснее войны, беспощаднее тифа.

"На горних высотах дуют смертельные ветры…"

Макс прогулялся по кухне, чувствуя под босыми ногами бодрящую прохладу крашеных досок, пыхнул папироской, вспомнил с сожалением о своей трубке — он к ней успел привыкнуть — и понял, наконец, что спать больше не будет. Тогда он вздохнул коротко, глянул в окно, за которым едва занимался рассвет и пошел искать чистые подштанники, тапки — ну, не ходить же все время босиком — и трубку с кисетом. Когда спустя десять минут, он вернулся на кухню, чайник с энтузиазмом попыхивал паром из круто вздернутого носика и посвистывал хрипло и с натугой, пытаясь справиться с нарастающим внутренним напряжением.

"В самый раз!"

Кравцов заварил чай прямо в граненом стакане. Сахар искать не стал, но зато плеснул себе в другой стакан немного оставшегося "с праздника" "шустовского" и, не торопясь, набил трубку.

"Итак, Григорий знает про Рашель…" — ну, не бином Ньютона! Одесса — город маленький, секреты в нем плохо хранятся.

"Во всяком случае, некоторые…"

Кравцову понадобилось больше года, чтобы уже в Москве — от Блюмкина — узнать, что Рашель — младшая сестра Лизы Винницкой.

Встретились в приемной Троцкого. Кажется, Яков искренне обрадовался, но сказать определенно трудно. Себе на уме человек, непростой, незаурядный.

— Я тебя вчера видел в Политехническом, — сказал, поздоровавшись. — Я ошибаюсь или с тобой была Рахель Кайдановская?

— Рашель, — автоматически поправил Макс.

— Можно подумать! — хохотнул Блюмкин.

— Ты с ней давно? — спросил, явно заинтересовавшись, через мгновение.

— А тебе какое дело? — Максу вопрос не понравился.

— Я сестру ее, покойную, знал, — вздохнул Яков. Кажется, вполне искренне.

— Сестру? — они жили вместе уже достаточно долго, но о сестре Рашель Кравцов слышал впервые. Она вообще не распространялась о своей семье, что, учитывая обстоятельства Гражданской войны на Украине, вполне могло быть обосновано. Макс и не спрашивал.

— Циля Кайдановская, — сказал Блюмкин, и в мозгу Кравцова "замкнуло цепь".

Они не были похожи, вот в чем дело. Старшая сестра, Циля или Лиза, как ее называли на русский лад, была черноволоса и черты лица другие, и цвет глаз, и манера говорить…

— Лизу убили в девятнадцатом, — сказал Макс на всякий случай.

— Я знаю, — кивнул Яков. — Очень красивая была женщина. Не такая, возможно, как твоя Рашель, — он выделил имя женщины интонацией, — но взгляды притягивала. Король в нее недаром влюбился, было в ней что-то такое…

— То есть, ты тоже…?

— Упаси боже! — всплеснул руками Блюмкин. — Где Япончик ходил, нам простым социалистам-революционерам ходу не было!

Старая ревность проступила в голосе, как плесень на хлебе. Стало неловко, и за себя, и за Якова.

— Ты знаешь, кто положил Винницкого? — спросил через пару ударов сердца.