Дикое поле - Ник Тарасов

— Сработало! — выдохнул я, и губы сами растянулись в злую, хищную улыбку.

Мои ежи. Мои милые, колючие вложения.

Передовая конница турок — скорее всего, те самые бешеные дели или спаги, посланные прощупать нас с ходу, на кураже — влетела в высокую траву на полном галопе. Они не видели в темноте разбросанного железа — да у них и в принципе не возникло мысли о такой ловушке. Как в японском языке: о существовании некоторых слов ты даже не догадываешься — а они есть. Турки думали, что перед ними чистое поле для разгона.

Зря.

Звук был страшный. Хруст ломающихся костей, вопли людей, вылетающих из сёдел, и этот невыносимый визг раненых животных. Передний край атаки просто скосило, как косой. Кони падали, кувыркались через голову, ломая ноги и шеи, задние налетали на передних, создавая кучу-малу. И, вероятно, с обилием крови, хотя в темноте издалека, лишь с лунным светом, этого было не разглядеть. Строй смешался в мгновение ока, превратившись в барахтающийся клубок боли и ярости.

Я испытал мрачное, почти физическое удовлетворение проектного менеджера, чей рискованный план сработал на все сто процентов. Эффект превзошёл ожидания. Мы остановили кавалерийский натиск, даже не сделав ни одного выстрела.

— Внимание! — разнёсся спокойный, уверенный бас ротмистра фон Визина.

Он стоял на наугольной башне и вглядывался в темноту. Немец был холоден, как айсберг. Немецкое хладнокровие и русское отчество… Кстати, как же так получилось? Всё оказалось просто: через пару дней после прибытия рейтар я узнал, что фон Визин сознательно принял православие и полностью вошёл в русскую именословную систему.

Карл Иванович тоже не видел врага отчётливо, но он слышал его агонию и прекрасно понимал дистанцию.

— Карабины — готовь!

Тихон Петрович продублировал команду.

Вдоль стены лязгнуло железо. Рейтары и наши казаки с пищалями вскинули стволы.

— Осветить цель! — скомандовал ротмистр.

По его приказу со стены вниз, в ров, на вал и перед ним полетели факелы и смоляные бочонки, заготовленные заранее. Они упали, озаряя объёмное пространство дрожащим оранжевым светом.

Картина, которая открылась нам, была достойна кисти Босха.

Сотни лошадей и людей бились в траве. Те, кто пытался встать, снова наступали на шипы и падали. Задние ряды, не успев затормозить, врезались в эту живую баррикаду. Это был хаос. Идеальная мишень.

— Огонь! — рявкнул фон Визин.

Стена плюнула огнём и дымом. Грохот слитного залпа сотни карабинов и пищалей ударил по ушам. Дым мгновенно застилал обзор, едкий запах горелого пороха забил ноздри.

Внизу, в освещённой территории, всё смешалось. Пули входили в эту копошащуюся массу с чавкающим звуком, пробивали кольчуги, ткани, плоть. Крики усилились, переходя в сплошной стон.

— Перезаряжай! Живее, шельмы! — орали десятники казакам.

Турки, надо отдать им должное, были воинами выученными. Поняв, что конная атака захлебнулась в собственной крови, что фактор внезапности утерян, а мобильность равна нулю, они мгновенно перестроились.

— Пешими пошли! — крикнул молодой казак, перезаряжая свою пищаль трясущимися руками.

Я пригляделся сквозь разрывы дыма.

Те, кто уцелел в первой волне, спешивались. Они использовали тела убитых лошадей как укрытия, как брустверы, прячась за ними от нашего огня. А из темноты, из-за спин конницы, уже накатывала серая волна пехоты. Янычары.

Я ждал главного звука. Звука, которого боялся больше всего. Грохота тяжёлых осадных орудий.

Но его не было.

Прошла минута, другая. Турки лезли вперёд, пытаясь преодолевать ров с помощью приспособлений. Точнее, одни лезли, сооружая быстрые переходы, другие — прикрывали огнём сзади, стреляя по стене. Но пушки их молчали.

— Не стреляют, батя! — заорал мне в ухо Бугай, который стоял рядом с огромным камнем в руках, готовясь сбросить его вниз. — Пушки их молчат!

— Точно подорвали всё! Сломали их полностью! — я ударил кулаком по бревну. — Сработала диверсия! Нет у них работоспособной артиллерии!

Это был наш шанс. Единственный. Если бы они сейчас дали залп ядрами по нашим гнилым стенам, мы бы посыпались. Но теперь им придётся грызть нас зубами.

— Лестницы! — закричал Тихон Петрович, указывая саблей. — Уже крючья тащат!

В свете факелов я увидел, как длинные штурмовые лестницы плывут над головами янычар, словно лодки над волнами. Они шли на приступ нашей крепости старым добрым способом — через стену.

Начался активный перекрёстный огонь — настоящий свинцовый дождь с обеих сторон.

Воздух загудел, засвистел. Стрелы их лучников стучали по частоколу острога, как град по жестяной крыше — тук-тук-тук-тук! Пули щепили дерево, выбивая острую крошку.

— Верх — пригнуться! — орал я, прижимаясь к настилу. — Бойницы — не высовываться! Стрелять по готовности!

Тихон Петрович, мой названый отец и командир, в этом аду преобразился. Болезнь словно полностью отступила, испугавшись драки. Он ходил вдоль боевого хода, не пригибаясь, раздавал подзатыльники замешкавшимся, подбадривал молодых. Его голос, хриплый, но властный, перекрывал грохот выстрелов.

— Держись, сынки! Не робей! Они тоже смертные! Бей по белым шапкам!

Глядя на него, казаки — даже те, кто, казалось бы, ещё вчера дристал дальше, чем видел — скалили зубы и стреляли злее, точнее. Он был стержнем. Он был настоящим.

А где-то там, в глубине острога, в самой дальней и укреплённой избе, сидел наказной атаман Филипп Карлович Орловский. Заперся с личной охраной во главе с Андреем, забаррикадировал дверь и, наверное, молился, чтобы его не нашли.

Этот контраст — ослабленный сотник в возрасте на стене под пулями и здоровый, лощёный барин в «бункере» — бил по нервам сильнее любой агитации. Я видел ярость в глазах бойцов. Ярость правильную, боевую.

— Смотри, пёс московский, как мы умираем! — прохрипел рядом Степан в сторону избы Орловского, сплёвывая чёрную от пороха слюну и нажимая на спуск.

Первая лестница с глухим стуком ударилась о верхний край частокола. Крючья впились в дерево.

— Лезут! — завопил Захар, бросаясь к лестнице со своим жутким крюком наперевес. — Ну, иди сюда, мясо!

Битва перестала быть тактической схемой. Она перестала быть проектом, расчётом или игрой ума. Она превратилась в хаос. В первобытный, животный ужас выживания, где есть только ты, твой враг и кусок заточенного железа в руке.

Время растянулось, как резина. Каждый удар сердца отдавался в ушах набатом. Я выхватил чекан и шагнул к парапету, навстречу вырастающей из темноты белой шапке янычара.

— Добро пожаловать в ад, — прошипел я. — Где ж вас