Удар иглы - Илья Стальнов

– Какая-то ерунда! – воскликнул я. – Зачем вы мне все это говорите?

– Я почувствовал в том господине, который неудачно покушался на мою жизнь… Я почувствовал в нем ЗЛО.

Я тяжело вздохнул.

– Да-да, с этим человеком к нам ворвалось зло. То, что произошло, не было обычным слегка экстравагантным смертоубийством. Тут нечто более весомое… Старый дурак совсем заговаривается – так вы сейчас думаете?.. Что ж, мне по годам позволительно.

– До свиданья, – произнес я.

– Успеха вам в ваших ответственных и многотрудных делах… И все же, милейший, между миром живых и миром мертвых грань не такая непреодолимая, как кажется…

– О Боже, о чем мы говорим… Всего доброго.

Я прошел через секционную, стараясь не смотреть на ждущие вскрытия трупы. Длинный коридор с желтыми потрескавшимися стенами был освещен неоновой лампой, которая даже живому человеку придает мертвенный оттенок. Ненавижу неоновый свет… Ненавижу морги… Ненавижу дурацкие разговоры в неподходящей обстановке, да еще когда в виски будто гвозди вбили, мигрень накинулась со всей силой. От запаха формалина к горлу подкатывала тошнота. Зачем я сюда приперся? Володька вполне мог провести допрос и в одиночку.

Я прислонился к стене и нащупал в нагрудном кармане пачку «Явы». Осталась всего одна сигарета, да и ту я сломал, вытаскивая дрожащими пальцами. Скомкав пачку, я отбросил ее прочь. Она со стуком упала на алюминиевую поверхность медицинской тележки, стоящей у стены.

Неоновая лампа замерцала и неожиданно погасла. Я очутился в кромешной тьме. Тишина была мертвенная. Как в склепе. Или как в морге… Надо выбираться отсюда. Володька заждался на улице, а я тут предаюсь рефлексиям рядом со штабелями трупов.

Я ощутил слева от себя дуновение воздуха. И вместе с ним пришло чувство смертельной опасности. Уши начало закладывать, как при спуске на скоростном лифте. Секунда-другая – и по коридору начал расползаться тусклый малиновый фосфоресцирующий свет. Он растекался как какая-то полуживая слизь. Бр-рг ну и ассоциации… В сердце вонзилась ледяная игла, и меня будто начали опутывать ледяные цепи. При желании я мог бы их сбросить, но я даже не предпринял такой попытки. Мне было страшно. Потом я увидел, как в вязкой лиловой полутьме возник черный силуэт. Пистолет под мышкой, дотянуться – две секунды… Стоп, не будь кретином, еще не хватало со страху перестрелять работников больницы!

Лампа затрещала, мигнула, зажглась, потом снова погасла. Снова зажглась. В мигании света, будто на дискотеке, я рассмотрел, как кто-то, завернутый в белую простыню, неестественно передвигая ногами, прошаркал и исчез в темном проеме помещения, соседнего с секционным залом. Медленно, со скрипом затворилась дверь и щелкнула собачка английского замка. Послышался хлопок – это лопнула неоновая лампа.

– Ну, чудики! – вслух произнес я и на ощупь направился к выходу, с омерзением касаясь стен, будто боясь перепачкаться обо что-то. – Вашу мать! – для пущей убедительности выдохнул я, и родное ругательство вернуло меня на грешную землю.

Я со злостью толкнул дверь и едва не ударил ею медсестру, наверное, направлявшуюся в секционную.

– Лампочек не можете понавешать! – сказал я.

– А я при чем? Вам надо – вы и вешайте!

Поговорили… Дневной свет привел меня в себя. Черт возьми, что же я видел? Может, в словах психованного патологоанатома и была доля сермяжной правды? Ну да, рокеры-сатанисты, расколотый холодильник и руки Дракулы на шее припозднившегося врача. Бред собачий. Все, должно быть, проще. Может, меня разыграть решили? С них, трупорезов, станется, у них если половина шариков в голове есть – это уже полным комплектом считается. Ладно, плюнуть на все это, растереть и забыть… Если получится.

Володька стоял около моего бежевого служебного «жигуленка».

– Чего ты там застрял?

– С Сотником беседовал. Он вскоре для желтого дома созреет… Дай закурить, а?

* * *

Он вытащил из кармана пачку «Дымка», которую обычно таскал для допрашиваемых. Я прикурил и прислонился к багажнику. В кронах деревьев шелестел ветер, он был еще сильнее, чем вчера. Я завороженно уставился на смерч, крутивший невдалеке обрывок газеты.

– Что-то на тебе лица нет, – с непонятным осуждением произнес Пиль, выслушав мой доклад о продвижении дела по убиенному монаху.

– Плохо себя чувствую. Башка раскалывается.

– Насморк подхватил?

– Нет. Просто вымотался с этим тухлым делом.

– Да, это тебе не на озере Долгом на рыбалку холить. Хороший тебе подарок к выходу на работу.

– Лучше некуда.

– Чего ты нервничаешь? Все не так плохо. Убийство раскрыто. Ну взгреют меня министерские для порядка. Я, опять-таки для порядка, навешаю несколько выговоров за недостаточную работу по профилактике. И все… Бывало и хуже.

– Бывало.

– Что-то ты совсем кислый. Ночь не спал. Езжай-ка домой. Завтра ты мне нужен будешь свежий как огурец.

– Буду свежим как огурец.

– Рукопись посмотрел?

– Посмотрел.

– Ну и как?

– Любопытно. Жаль, не закончена.

– Как ты думаешь, это реальные дневники или какое-то литературное произведение?

– С одной стороны, очень похоже на авантюрный опус. Стиль как раз таких произведений девятнадцатого века. Чувствуется литературно набитая рука. Присутствуют общепринятые тогда литературные приемы. Эти вечные ссылки на какого-то нудного ученого Осиповского, который непонятно за какие заслуги является авторитетом для поручика и по замыслу автора должен означать стремление героя к философичному осмыслению бытия. Это пустое философствование Напыщенные описания. Сейчас такие книжки не пишут И не читают.

– Да уж, – усмехнулся Пиль.

– Но… Но мне кажется, что все это было на самом деле.

– Почему?

– Не знаю. Просто кажется.

Я действительно не мог сказать, откуда у меня такая уверенность. Видимо, мне это подсказывала моя оперативная интуиция… Эх, если сам себя не похвалишь, то ни от кого и не дождешься…

Придя в свою холостяцкую квартиру, через полчаса я понял, что мне здесь тесно. И совершенно нечем заняться. Я попробовал взяться за газеты, которые прихватил на работе. Вскоре я оставил нелегкий труд их прочтения. Любопытно, кому может быть все это интересно? По телевизору гнали какую-то чушь, которую мне смотреть не хотелось. Не было и желания усесться за какую-нибудь книгу. И завалиться на боковую не хотелось. И вообще ничего не хотелось. Иногда бывает такое состояние неопределенности, когда в душе пусто и гулко, как в театральном зале поздней ночью. Душа рвется наружу, хотя понимаешь, что рваться ей особо и некуда… Все, надо избавляться от минорных мыслей и хандры! А заодно и от головной боли.