Самурай - Ирина Оловянная

Понедельник получился не слишком веселым. Опять занятие у синьора Брессаноне, опять после пропуска. Опять ничего не решил. Злорадные ухмылки Ориоло. Ненавидящий взгляд Линаро, издалека. Я тоже посмотрел ему в глаза, он отвернулся. Черт! Я чуть не взвыл из-за этой победы. Теперь надо сделать так, чтобы он осмелился не только смотреть на меня издалека, но и подойти и набить морду, если, конечно, сможет. Это тебе не осуждающий взгляд невинной жертвы! Это уметь надо.

Что же это за мир такой? В котором умный и талантливый парень сам бежит к садистам и ублюдкам, недостойным чистить его ботинки, и просит, чтобы его избили. И радуется, что не случилось чего похуже. И еще благодарен небось, что по голове ни разу не ударили! Ну, это ясно, его голова — достояние корпорации, не смейте ее портить. А то вас самих… Наверное, там и впрямь одна половина населения стучит на другую, иначе до него дошло бы, что я сам, уж точно, ни при каких обстоятельствах, на него не донесу. А больше нас никто не слышал. Ну не расставили же их эсбэшники жучки по всему Палермо. А жучок на территории Больцано — это вообще скандал, если не война со всеми сразу. Ну почему он такой псих?!

Днем я так упорно занимался математикой (позориться еще и в четверг ну совсем не хочется), что Виктор пришел звать меня на тренировку. Так. Еще немного, и он меня туда волоком потащит.

Вечером я предъявил себя друзьям: живой я и здоровый. А что было, рассказать не могу.

— С тобой точно все в порядке? — спросила Лариса, когда мы с ней отошли немного в сторонку.

— Угу. А депрессивный я потому, что опять видел этого парня.

Лариса кивнула:

— Это надолго. За пару недель даже ты не можешь победить в такой войне.

Как мне понравилось это «даже». Я развеселился.

В среду были очередные учения, синьор Соргоно решительно отказал Виктору, когда тот просился поучаствовать. Пришлось долго объяснять, почему нельзя. Меня самого пустили года полтора назад. Я, правда, не стал рассказывать, как я этого добился. Не дай бог, попробует повторить. Я отвел его на наблюдательную вышку и вручил бинокль: пусть посмотрит, это интересно.

На игре мне не повезло. Меня подстрелили, причем в самом конце. Хорошо хоть отмываться не пришлось: почти вся краска попала на комбинезон. Зрелище, кстати, не для слабонервных: огромное красное пятно, окруженное брызгами, очень похоже на жуткую кровавую рану; даже не знаю, каким оружием можно нанести такую. Бутылкой кетчупа разве что.

Весь вечер я готовился к завтрашним занятиям в университете.

Утром в четверг я заметил, что так и не разобрал сумку, с которой ездил на Селено. Полез туда за отмычкой (всегда носи с собой) и наткнулся на бластер. О Мадонна, клептоман я, клептоман. Пора бы отвыкнуть. Семь лет уже кошельков не краду. Хм, а почему проф ни разу меня не поймал? Не меньше ста всяких краж, в том числе из его кармана. Хоть раз он должен был об этом узнать. Никогда я его не пойму!

Передо мной, как перед Энрико Стромболи несколько дней назад, встал вопрос, что же делать с бластером. Не игрушка… Ох, опаздываю. Бластер я оставил на столе, чтобы не забыть сдать его в оружейную, когда вернусь. Ну не убьют меня за него. А горничная его не тронет, лучше стол оставит невытертым.

Когда я, счастливый и довольный: утер нос Линаро, Ориоло и всем остальным, — посадил Феррари в парке, на посадочной площадке меня поджидал очень сердитый синьор Соргоно.

— Добрый день, — сказал я озадаченно.

— Пойдем-ка со мной. — поманил он меня.

Я пошел. И увидел: один из трехсотлетних нью-британских дубов, гордость Джорджо, оказался сожженным мощным импульсом, явно из боевого бластера. О, Мадонна, что это случилось?

— Жертвы? — спросил я севшим голосом.

— Обошлось, — так же кратко ответил синьор Соргоно. — Подробности тебе синьор Галларате расскажет.

Я срочно связался с Гераклом, Диоскурами и Самураем: синьор Соргоно может не воспринимать их как жертв. Все целы. Слава богу. Я побежал в кабинет профа.

Там на столе лежал бластер, а за столом съежился Виктор. Все ясно, можно уже ничего не объяснять.

Я прислонился к стенке около двери.

— Идиот! Дебил! — застонал я.

Виктор посмотрел на меня глазами больной, виноватой, побитой собаки.

— Я думал, он учебный.

— Я не про тебя, я про себя.

— Правильно, — заметил проф.

Потрясенный увиденной мною картиной, я на него не отреагировал. Боевой бластер в руках полного профана! Он мог застрелиться, покалечиться или убить либо покалечить кого-нибудь другого.

— Энрик, сколько раз ты держал в руках заряженный бластер? — спросил проф.

— Семь, — ответил я, — если считать две ночи охоты на Джильо отдельно. Я уже все понял.

— Я никогда не говорил тебе банальную фразу, что все инструкции пишутся кровью разных болванов? — поинтересовался проф. — В данном случае меня, тебя и еще одного человека. Виктор, это не ты. Вы оба можете идти. В данном случае это не разрешение, а приказ.