Осьмушка - Валера Дрифтвуд

Позже Пенни дерзает подойти к Магде:

– Я вроде спектакль по телеку смотрела… ещё книжка такая есть, только я её не осилила… там же одна ррхи была девчонка, она в парня переодевалась, и короче тоже все путали. Ну и здорово вы это переложили!!

Межняк ужасно стесняется, что не умеет красиво и гладко сложить даже обыкновенные человеческие слова, но Магда Ларссон не обращает на это внимания.

– Да, всё верно! Великая пьеса. Как хорошо, что ты её узнала! Мне давно хотелось попробовать пересказать её на орочий лад. Тебе правда понравилось?

Неужели этой умной и седой женщине не наплевать с высокой ёлки на Пенелопино мнение? Ну чем не чудеса! Пенни-Резак не решается сказать, что она и в людской-то версии половину слов никак не вдуплила, не говоря уж о правской. Но отвечает искренне:

– Ещё как понравилось. Ладно я, даже Тумак ржа… смеялся! А когда тот чертила надутый нарядился и давай выпендриваться – Штырь аж впокатку повалился, вы видели?!

– Знаешь, Пенелопа, наверное, за всю жизнь мои скромные труды не получали такой благосклонной оценки, как у Штырь-Ковалей.

– Я сначала думала, вы учительница. А вы, наверное, типа писательница или учёная какая-нибудь.

– Прямо сейчас – я орочья нэннэчи, – отвечает Магда, хотя и выглядит она, несмотря на поношенный и перешитый армейский шмот, скорее как императрица на старинном портрете: значительной и довольной.

А после праздника, при ночлеге, Тумак сперва всё норовит скорчиться в три погибели, может быть, от долгой привычки к прежней тесной ухоронке, потом вроде выпрямляется, немного отмякнув в полусне.

* * *

С утра Ёна зовёт на «грабёж». Конечно, не по-настоящему разбойничать, а просто обобрать давным-давно одичалые садовые остатки в разрушенном поселении, мимо которого они вчера проходили.

«Грабёж» прямо-таки весь состоит из разных крохотных чуд – и миновать бы, не заметив, да только сейчас Пенни-Резаку здорово нравится их свидетельствовать и собирать к себе в память, будто мозаику.

Быстрый бег – не от опасности и не ради срочности дела, а просто так, для радости. Чернявый то бежит почти вровень, то немного отстаёт. Ёна крепкий и резвый молодой орчара, силы в нём полно, а всё-таки её перегнать не сможет.

Трава, ещё не совсем просохшая от росы – о, вон там ещё метёлочки «кровавой каши», надо будет набрать!

Солнце и ветер в листве.

Неподвижные ящерки на тёмном камне – шорк – и улепетнули, попрятались, как и не было.

С малинника почти нечего грабить – обмельчавшие редкие ягоды частью усохли, частью безнадёжно перезрели. Но в паре ещё гожих ягод вкуса, кажись, на целое ведро. Ёна говорит, что не худо нащипать и листьев с малинных маковок, которые посветлей. Листья, оказывается, тоже в чай годятся.

Мелкие яблоки на дряхлых, раскорячившихся как попало деревьях. «С травы тут звери грабят, Резак, а мы и так дотянемся». Многие яблоки могут таить в себе жирного беленького червяка, и многие расклёваны птицами, а всё-таки это знатная добыча. Дух от этих яблок – аж слюна бежит и в носу щекотно, вкус – ой кислющи, а чары яблочные такие, что охота их точить да точить, покуда не лопнешь, пластать ножиком да складывать в рот, кривляясь от кислятины.

И можно совсем не помнить про заряный цвет из-под тощих рук, про комья земли и чёрное горе, которого пришлось нахлебаться тем, кто ничуть тебя не хуже.

И можно напропалую дурачиться и толкаться, потому что это не стыдно.

И даже можно визгануть по-шакальи, потому что Ёна, шальной, изловчился куснуть под шею – не больно, в шутку, – только мурахи табуном пробежали.

И можно сделать вид, что щас зарядишь Ёне пня, обмануть и самой его за плечо тяпнуть, тяпнуть и отскочить.

* * *

Когда они возвращаются после лихого «разграбления», добыв и яблок, и по паре мелких синяков впридачу, Пенелопа вдруг видит прямо посреди стойбища, под светлым небом, какое-то чудо под стать «цырковному».

Глаза межняка ясно видят незнакомого орка, а вот нюхом ничьего чужого запаха не уловить.

Голова у орка почти вся наголо забрита, кроме бурого хохольника торчком. Кожа на скальпе со свежей тоненькой царапиной, и слегонца пегая, да ещё пара пятен как бы спускаются сзади по шее и загривку. У орка точёный нос, и лёгкий, почти плясовой шаг, а одет он в ужасно знакомую серую майку из числа штырьковальских – Пенни точно знает, ведь доводилось стирать. Только со второго взгляда межняк замечает, что у незнакомца рубец через надбровье и разные глаза: жёлтый и бирюзовый.

– Липка?!

Нюх-то подтверждает: да, вроде он.

Но Липка ведь поменьше ростом? Или так казалось, потому что тот посматривал всё как-то снизу вверх. Да и ходил не так красиво, всё мелковатым шагом, и плечи чуть поджимал – теперь-то это видно, когда вон как он распрямился.

– Я решил – сегодня красавушкой буду, – объясняет орк. – Коваль-человек-старшак башку помог забрить, чтоб ему здоровья орчанского. И стекляшку серебрёную дал поглядеться. А чего? Я смотрю – и впрямь красавушка.

– Аж серденько затрепухалось, – подтверждает Ржавка.

– А ещё я пока буду не Липка, а Крыло. Это можно? – на мгновение орк превращается в почти прежнего обыкновенного Липку, будто убоявшись собственной лихости.

– Да хоть насовсем, твоя воля. Чего спрашиваешь? – усмехается Тис, и снова перед ними Крыло-красавушка.

Пенни с трудом может опомниться. Чушь ведь несусветная, такое только в кино бывает: снимет какая-нибудь дурнушка очки, волосы по плечам распустит – хлобысь – и супермодель. Глупости же, ну. Сама-то она отродясь без очков, а всё равно не очень.

А тут… вот так номер.

Ошалеть можно.

И потом, не должно ли из бывших Последних ещё долго лезть всякое непоправимое горе, кошмары там, до припадков, или тяжкая хандра?

Хотя по себе Пенни знает, что разный ужас и грёбаный стыд частенько вроде как волнами ходят: схлынуло – подступило, и снова, и опять; ну так, может, это не у неё одной так бывает?

– Э, Резак. Возьми-ка хоть яблочко прикуси. А то ворона в рот залетит, – выговаривает Ёна. И голос у чернявого с чего-то вровень тому яблочку: кислый.

– Да я обожравшись уже, – отзывается Пенни.

А, была не была. Попросить, что ли, Ржавку, да забрить по-Змееловски затылок? Сколько дней назад ещё собиралась!

Может, и серьгу вдеть.

А то и две.

Надо попробовать.

Вряд ли выйдет страшнее, чем обычно.

Заяц

Мельничной речке не живётся спокойно. Русло