Узел - Олег Дмитриев

Дух пошел. Раки вклещились в бороду.

Примерзает калоша ко льду.

Два жандарма проводят по городу

Лошадь с прахом твоим в поводу.

Распутин побледнел. Но тут же гневно топнул и махнул рукой с зажатой папиросой.

— Ты… да ты иуда! Как в Писании Святом: апостол Фаддей, Иуда Иаковлев! Доглядчик, шпионишь за мною⁈ Кто послал? Родзянко? Гучков?

— Бог послал, — я шагнул ближе, — Святого Георгия Победоносца. Мне, павшему на полях сражений, которых можно было избежать, кабы послушал тебя Папа, да не полез в ту свару европейскую, собачью свадьбу. Пусть бы немчура щипала англичан да французов, наше дело — сторона. Но вон оно как вышло, Григорий Ефимыч. Нам с тобой не след спорить с Ними.

Я поднял глаза в серое и низкое небо Петрограда. Он вскинул голову вслед за мной, начал было креститься, но заметил папиросу, отбросил яростно.

— Ты можешь спастись. Папа, Мама, Русь святая могут спастись сегодня, Григорий. Один я не могу. Я умру нынче. Но прежде должен предупредить.

— Об чём? — глухо спросил он.

— О грядущем. Хоть и больно говорить об том, но в себе держать несравнимо больнее. Прими, отец Григорий, покаянье Фаддеево, дай груз с души снять. Давит он, много беды впереди, с сегодняшней ночи начиная. Угадал ты в том письме Маме. «Если же меня убьют бояре и дворяне, и они прольют мою кровь, то их руки останутся замараны моей кровью, и двадцать пять лет они не смогут отмыть свои руки. Братья восстанут против братьев и будут убивать друг друга. Когда ты услышишь звон колоколов, сообщающий тебе о смерти Григория, то знай: если убийство совершили твои родственники, то ни один из твоей семьи, т.е. детей и родных, не проживет дольше двух лет.»

Распутин схватился двумя руками за дверь, будто и у него отнялись ноги, как у меня в это утро.

— Быть не может… Ни единая живая душа ведь не могла…

— «Молись, молись. Будь сильным.» — продолжил я фразой из того же недавнего письма, оказавшегося и впрямь пророческим. — Не послушаешь меня — на самом деле живым не будешь. Ядом решат отравить, в пирожные те, с шоколадом, любимые твои, насыплют. В мадеру и вино. Да только у них, у дворян, кишка тонка окажется. Тот, кому выпадет жребий яду тебе дать, вместо него аспирину подмешает. Кочергой молотить станут. Из револьвера стрелять. Срам отрежут под самый корень, вместе с бородавкой.

Старец обеими руками схватился за мотню, и в самом деле едва не рухнув. Глаза его, ошалело распахнутые, смотрели с болью и му́кой. Но не от страха. Он, скиталец и странник, видел многое и многих. И на память тоже пожаловаться не мог. И внимательностью обладал вполне петелинской. Но вот вспомнить, где мог видеть меня, а я — его, да ещё настолько близко, никак не выходило. И это было тоже заметно.

— А потом в ящик от клавесина положат, отвезут в лес да спалят дотла, так что ни Мите, ни Варе, ни Матрёнушке, ни Параскеве Фёдоровне на могилку к тебе не прийти будет, Григорий. Не будет у тебя могилки-то, — закончил я с искренней грустью. Потому что подумал нечаянно, что и сам имел все шансы на подобный финал этого перехода.

Он смотрел на меня долго. Потом схватил за рукав и потащил за собой к подворотне, шепча горячо, но совершенно точно не безумно:

— Пошли, ангел мой, пошли, Фаддеюшка, поговорим!..

Глава 22

Ответный ход

Мы шли молча. Я был ростом метр восемьдесят пять, прадед, судя по тому, что ноги были чисто визуально чуть дальше привычного, даже повыше. Распутин имел рост «сто девяносто три», это я откуда-то, наверное, из свежей, «местной» памяти, знал. Пожалуй, будь Михаил-Фаддей пониже, да даже с моими прежними габаритами, мне пришлось бы семенить за спешившим монахом-целителем едва ли не трусцой. А так — двигались широким шагом, огибая прохожих. Многие из которых узнавали старца: кто-то почтительно кланялся, кто-то улыбался пренебрежительно. Гороховая, Невский, Морская — город жил своей жизнью: трамваи, автомобили, толпы народу. Так, будто война, с которой ефрейтор Фаддей вернулся редким чудом, где-то невообразимо далеко. Здесь же всё как всегда — магазины, рестораны, дамы в мехах.

«Вилла Родэ» тоже как и всегда стояла на углу Морской и Вознесенского. Фешенебельное заведение: мраморные колонны, зеркала в тяжёлых золочёных рамах, хрустальные люстры, персидские ковры. Метрдотель в чёрном фраке поклонился Распутину — знал, конечно.

— Григорий Ефимович, ваш обычный кабинет?

— Давай, — старец прошёл, не глядя.

Кабинет был на втором этаже. Небольшой: стол, диван обитый бордовым бархатом, буфет с графинами, окно на Морскую. Пахло хорошим табаком, духами, чем-то сладким.

Распутин скинул поддёвку и плюхнулся на диван. Достал из кармана серебряный портсигар — подарок императрицы, с вензелем «А. Ф.».

— Говори, солдат. Всё говори, что Святой Егорий поведал. С самого начала давай.

Я сел рядом, ссутулившись, глядя прямо перед собой в ковёр на полу. В моём понимании это была лучшая поза для того, чтоб делиться небесными откровениями.

— Шестнадцатое декабря сего, тысяча девятьсот шестнадцатого года. Юго-Западный фронт: войска генерала Брусилова удерживают позиции от Припяти до румынской границы. Северный фронт генерала Куропаткина стоит под Ригой. Западный фронт генерала Эверта — от Двинска до Пинска. Кавказский фронт великого князя Николая Николаевича — в Турции, у Эрзурума и Трапезунда.

Распутин слушал, прищурившись.

— Ты это мог и из газет узнать!

— В газетах не напишут, что у Брусилова кончаются снаряды, — я продолжал так же ровно. — Не пишут, что Западный фронт Эверта саботирует наступление — генерал боится потерь и сам не верит в успех. Не пишут о том, что в Ставке в Могилёве интриги: генерал Алексеев против великого князя Николая Николаевича, и оба они против военного министра Беляева. Не пишут, что на Путиловском заводе готовится забастовка — смутьяны-революционеры агитируют, раздают эти листовки свои, крикунов по цехам рассылают. Про то, что в Думе Милюков и Гучков готовят заговор — хотят заставить Папу отречься в пользу Алексея Николаевича с регентством великого князя Михаила Александровича — тоже не напишут.

Распутин выпрямился рывком, аж с хрустом.

— Это… это знают только…

— Только Ставка, только министры, только сам Папа, — я кивнул наверх. — А