Роузуотер - Таде Томпсон

– Выглядишь как идиот, – говорю я отражению. – Да ты и есть идиот. И жизнь твоя не имеет смысла.

Надеваю трусы и шлепаю в гостиную, не вытеревшись насухо.

– Майлз Дэвис, «So What», – говорю я сенсорам, и из динамиков вырывается басовая тема.

– Телефон, сообщения.

Я сажусь. Закрываю глаза. Слушаю.

Мой бухгалтер хочет обсудить налоги.

Звонок из Национальной научно-исследовательской лаборатории. Они просят уделить им три дня. Они заплатят. Я их проигнорирую. Я уже на них работал и больше не хочу. Они находятся в Лагосе и хотят знать о сенситивах. Ненавижу ездить в Лагос, а ученые из ННИЛ пялятся на меня так, словно хотят препарировать мой мозг, пока я еще жив.

Сообщение от Аминат, звучание ее голоса напоминает «музыкальные стулья». «Привет, Кааро. Я знаю, знаю, мы только притворялись. Но я поймала себя на том, что думаю о тебе, и мне интересно, что… (смех) Ох, боже, как это… Ладно, перезвони мне. Или не перезванивай. Я не такая приставучая, какой кажусь».

Она заставляет меня улыбнуться.

Телепродюсер, преследующий меня уже два года, обещает мне деньги и славу, если я появлюсь в «Талантах Нигерии».

– Привет, Грифон.

Сначала я подумал, что женщина оставила мне сообщение на телефоне, но это не так. Я открываю глаза, и косяк макрели, оку эко, проплывает мимо моего лица. Майлз все еще играет на трубе, но где-то далеко. Меня окружают меняющиеся цвета и зыбкие тени. Опускаю взгляд на свои руки, но их больше нет. Вместо них – перья.

Такой херни со мной давненько не случалось. Я в ксеносфере: уснул и попал в ксеносферу. Нетрудно понять почему. Теплый душ, недосыпание.

– Грифон.

– Кто ты? – спрашиваю я вопреки всему, чему меня учили. – Мне нравятся твои перья, – говорит она. – Ты умеешь летать?

– Здесь кто угодно может летать. Кто ты?

Рыбы начинают меня бесить. Воздух плотный, как вода. Слышен приглушенный гул чужих голосов и мыслей. Я не могу разглядеть женщину, хотя слышу ее ясно. Никакого я-образа?

– Я – личность, – говорит она. – Я сама по себе.

– Да, но как твое имя? Ki l’oruko e?

– А оно должно у меня быть?

– Да.

Она умолкает. Я пытаюсь почесать лицо, но вместо этого щекочу себя перьями. Расправляю крылья, так-то лучше.

– Меня зовут Молара, – говорит она.

Я ловлю одну из рыб клювом и ломаю ей хребет, потом бросаю на пол, себе под лапы. Она дергается и затихает.

– Покажись, – говорю я.

– Я не знаю как, – отвечает Молара.

Точно из диких. Я говорю, повторяя слова моего инструктора:

– Подумай о том, что любишь; о том, что ненавидишь; о том, чего боишься; о чем-то отвратительном или прекрасном. О том, что производит на тебя впечатление.

Пожарные машины всех форм и размеров проносятся мимо с выключенными мигалками. Среди них есть игрушечные. За каждой бежит процессия в красном, крошечные лилипуты позади игрушечных, великаны следом за настоящими.

Перед лицом у меня распускается бабочка. Расправляет крылья, размах которых больше четырех метров. Она черная с синим, и ее крылья движутся в медленном величественном ритме.

В этот момент я просыпаюсь, выдернутый из ксеносферы телефонным звонком. Пару секунд я ничего не соображаю. Телефон замолкает, потом звонит снова.

– Да? – говорю я.

– Ты уже должен быть здесь, – сообщает Бола. – У тебя голос как с похмелья. У тебя похмелье?

– Ох, черт.

Я чудовищно опаздываю.

На голове у меня непонятно что, но лучше, чем у металлоголовых, так что сойдет. Клиенты облепили банк, как муравьи оброненный ребенком леденец. День после Открытия всегда хлопотный, потому что люди хотят повидать своих врачей и сдать анализы, чтобы подтвердить исцеление. Медицинское сообщество в Роузуотере не слишком крепкое и оживает только в это время года. Думается мне, навыки у них подзаржавели.

Файервол поставили без меня. Они читают Толстого. Я сижу в комнате отдыха и натираю открытые участки кожи кетоконазоловой мазью, чтобы не выходить в ксеносферу. У банка это самый тяжелый день в году, а мне не хочется утомляться еще сильнее. Я пью омерзительный растворимый кофе чашку за чашкой, чтобы не уснуть, бомбардир на скамейке запасных.