Имена мертвых - Александр Белаш

Чемоданчик был футляром. В футляре покоился инкарнатор. Всякий — кроме троих в гараже — назвал бы прибор иначе: «здоровенный телеобъектив», «переносной телескоп» или «наверное, лазер» и спросил: «Зачем у него оптический прицел?»

Рядом лежали катушка с тонким кабелем и штатив-треножник; кабель уходил вниз, под сиденье, и где-то в багажнике соединялся с батареей. Закрывая чемоданчик, Герц вздохнул: за четыре минуты инкарнатор «высосет» все элементы, срок критический, малейший сбой, ошибка — и все пойдет прахом. К тому же обстановка самая рискованная для работы, несмотря на отвратительную, как по заказу, погоду. Почти в центре Дьенна, под окнами добропорядочных горожан… прямо уголовщина.

Пока Герц сомневался, сосредоточенный крепыш Клейн расстелил на капоте лист голубой миллиметровой бумаги — свою самодельную карту с понятными одному ему крючками и таинственными знаками.

— Профессор, вот взгляните… иди сюда, Аник.

Руки троих мужчин разгладили, выровняли бумагу.

— Повторим порядок действий. Говори, Клейн.

— Подъезжаем к кладбищу со стороны дворца епископа, сворачиваем в переулок и останавливаемся там, где кладбищенская стена образует угол внутрь. Здесь дверь, она закрыта изнутри на засов и висячий замок, больше ее ничего не держит, — доложил Клейн результаты разведки. — К этому времени надо отключить уличные фонари… это вот тут, такой серый шкаф на углу напротив бульвара, ключ подобран, третий рубильник сверху, потом…

— … я запираю шкаф, а замок ломаю насмерть, — Аник пощелкал плоскогубцами.

— Точно. И ждешь у двери, пока мы приедем. Подсадишь меня на стену, я открою тот засов, и полдела сделано.

— Сколько от двери до сторожки? — Герц прочертил ногтем по карте.

— Метров пятьдесят.

— Петли двери ты смазал?

— Своими руками.

— Хорошо. Теперь ты, Аник.

— Я, — скучно начал высокий Аник, — не дожидаясь, пока Клейн откроет дверь, иду к главным воротам. Это займет у меня не больше двух минут. Там я обрываю сигнализацию и телефон в сторожке, гашу лампу над входом, что со стороны кладбища, и жду вашего вызова. Затем я сматываю удочки.

— Меня бульвар беспокоит, — вставил Клейн. — Там собираются дешевые гомики, и нет-нет да проедет патруль.

— Он проезжает по улице?

— Нет, между кладбищем и бульваром.

— Что ты об этом думаешь, Аник?

— Я это знаю. — Аник пожал плечами. — Пусть себе проезжает. И вряд ли кто-то соберется там в такую гнусную погоду.

— Что ж, будем надеяться. По машинам, — поставил точку Герц.

* * *

«Дворники» еле успевали смахивать с ветрового стекла сверкающую дробь дождя. Клейн за рулем насвистывал веселенький мотивчик; Герц угрюмо производил в уме последние вычисления, иногда сверяясь с компьютером. Он велел изменить маршрут — объехать Старый Город по Кенн-страдэ мимо оперного театра, чтобы самим оценить, какая ситуация на бульваре; в 23.43 миновали бульвар — кажется, никого, только редкие прохожие, однако осторожному Клейну и они показались гомосексуалистами:

— Страшная штука эта любовь, ей любая погода нипочем.

— Это не любовь, — покачал Герц головой, — это ошибка природы.

— А интересно, впустят ли гомиков в царство небесное? — Клейн свернул к Епископским воротам, — Я считаю, рай есть, даже несмотря на это, — мельком оглянулся он на инкарнатор. — Я же был там, кое-что видел. И по ящику говорят — есть он, и тьма кромешная есть, но теперь там все по-новому. А почему по-новому? разве люди другие стали? или грехи изменились?

Беседы о потустороннем мире Клейн любил, особенно когда он ассистировал профессору, и Герцу нравилось обсуждать с ним эту тему, потому что пробелы в образовании не мешали Клейну мыслить ясно и трезво, но сейчас он завелся не вовремя. Похоже было, что Клейн волнуется.

— Вернемся — поговорим. Вон наш переулок.

Клейн важно кивнул — ладно, отложим, дело прежде всего.

Во тьме переулка метались ветер и стремительный косой дождь; Клейн и Герц надели поверх шапочек капюшоны, закрыли лица воротниками свитеров, вышли из машины — продрогший Аник сутулился под каменной стеной.

— О’к, — шмыгнул он носом. — Ключ у тебя есть, сьер шофер?

— Имеется, — Клейн показал гидравлические кусачки, которыми можно было перегрызть якорную цепь.

— Тогда полезай.

* * *

В сторожку у ворот Новых Самаритян позвонили — коротко, деликатно. Сторож поставил чашку с горячим кофе, отложил детективный роман, посмотрел в глазок — кто там? дылда-электрик, форменные пальто и кепи на нем промокли; стоит, складывает непослушный зонт. Вот тоже служба — ни сна, ни покоя, а уже почти полночь!

Сторож открыл.

— Прошу прощения, сьер, — дружески улыбнулся электрик. — Нельзя ли от вас позвонить в бригаду? служебный телефон на углу неисправен, а жетона нет, как на грех.

— Заходите, заходите, — сторож отступил от входа, — а то дует с улицы.

— Спасибо, сьер! — полуночный гость присел к телефону, положил на старенький казенный стол портфель с инструментами и стал в нем копаться. — Вам тут неплохо, я смотрю, — тепло и кофе…

И, улыбаясь, электрик достал из портфеля десятизарядный маузер К-96.

— Спокойно, это ограбление. Повернитесь лицом к стене. Руки на стену.

— Я не буду сопротивляться, — любезно предупредил сторож, чувствуя, как подкашиваются ноги. Мысли его путались: «Господи, что тут грабить?! это маньяк, электрик-убийца…» — и тотчас ему вспомнились ужасающие подробности криминальной хроники, интервью пойманных маньяков, какие-то мемуары «Я убивал не только женщин»…

— Я вам не сделаю ничего плохого, — успокоил его Аник, — если вы меня не разозлите.

— Деньги в плаще, на вешалке.

— Спасибо, — не отводя прицела от спины сторожа, Аник свободной рукой аккуратно отсекал один за другим провода над коробкой сигнализации. — Да, кстати, когда вам позвонят с пульта, чтоб убедиться, все ли в порядке?

— В час ночи.

«С телефоном обождем», — решил Аник, выключая свет над внутренним входом.

* * *

— Погасло.

— Вижу. Я пошел.

— Удачи, профессор.

Герцу пришлось идти вслепую, сквозь шевелящиеся мокрые кусты, со штативом на плече и с тяжелым футляром, благо хоть кабель сам собой разматывался с катушки. Северный ветер рвал с деревьев последние листья, дождь с треском хлестал по плечам, по капюшону, бил в лицо; мрак и ненастная ночь справляли на кладбище свирепую свадьбу: раскачивали сучья, выли, гудели, кружились над черным шпилем кладбищенской часовни, стучались в ее узкие окна; они почуяли чужого и взмахнули тощими голыми ветвями-крыльями, налетели с вихрем гнилых бурых листьев. Корявые корни извивались, стараясь зажать, удавить струящийся кабель, и отпрянули, затрепетали — чужой снял с плеча треногу, воткнул острия расставленных опор в землю, поднял на руках тускло блеснувшее тело, похожее на гильзу артиллерийского снаряда, приладил к поворотной головке штатива, бережно накрыл прозрачной пленкой, вставил в бок цилиндра головку кабеля.