Наставникъ 2 - Денис Старый

И мне пришлось уже сейчас, в самом начале приёма, душить в себе острое желание сказать пару ярких фраз, обличающих всё это собрание надутых индюков.

Но в этом обществе мне ещё жить. В этом обществе мне пытаться встать на ноги и чего-то добиваться. Говорят, что родителей не выбирают, вот и мне пока что не приходится выбирать, с кем жить по соседству.

Да, я уверен: в том же Петербурге таких змей ещё больше, и яд у них, может быть, куда как более опасен, чем у этих провинциальных гадюк. И переезжать куда-то нет смысла. Везде будет ситуация похожая. Ну и если бежать от проблем, то можно, как та загнанная лошадь, где-нибудь по пути между почтовыми станциями издохнуть.

— Ну да, ну да, — всё-таки не отставала старуха. — Помню я того калеку, который стоял передо мной на колен…

— Госпожа Кольберг, неужели вы прямо сейчас хотите унизить достоинство русского офицера? Батюшка моей несомненно очаровательной спутницы в той битве при Аустерлице сдерживал французов, предоставляя возможность австрийским войскам сменить позицию, а если уж взять по чести, то и откровенно удрать нашим союзникам. Не отступил, не показал спину врагу. Уверен, что таких достойных сынов нашего Отечества, ярких верноподданных его императорского величества, мы все должны уважать, — выдал я.

Шах и мат. Именно эту партию сыграл я быстро, и противник недоумённо щёлкал своими глазами. А ведь сказать против такой речи ей нечего. Ну как можно возражать против того, что нужно уважать русского офицера? Уж тем более в тех обстоятельствах, когда чуть ли не четверть всех приглашённых на приём облачены в офицерские мундиры.

— Как же вы правильно сказали, Сергей Фёдорович, недаром же являетесь сочинителем душевных песен и стихов, — из глубины зала громко, так что было слышно всем (а сейчас это немудрено, ибо все молчали и смотрели только на нас с Настей и на старуху Кольберг), сказал Аркадий Игнатьевич Ловишников.

Младший хозяин дома, вальяжно, накручивая одной рукой усы, в другой держа бокал с рубиновой жидкостью, направлялся к нам. Я должен был обрадоваться, тем более что, по сути, он сейчас спасает положение: старушка пыхтела и вот-вот должна была выдать либо колкость, либо прямое оскорбление. Этим унизит себя, перейдет грань, вызовит отторжение у общества. Но что-то в этот раз я не был так очевидно рад несомненно бравому казачьему офицеру.

Он просто поедал глазами мою спутницу. А внутри меня рождалась такая буря эмоций — ярких, и не сказать, чтобы наполненных добром.

Ревность? Это чувство было мне знакомым. Но каким-то далёким, давно не испытываемым. Чувство было столь древним, словно бы я малый ребёнок лет шести-семи и обижаюсь на родителей за то, что они меня кладут спать как раз в момент, когда взрослые начинают танцы на каком-то из праздников.

Вот только эти эмоции были куда как сильнее.

— Госпожа, мое вам восхищение. Ваши украшения — это, конечно же… Думаю, что и на приёме в королевском дворце в Мадриде подобных не сыщешь, — отвесил весьма сомнительный комплимент вдове Кольберг Аркадий Игнатьевич.

Я понимал, что это была колкость с его стороны. Тонкая, распознать которую сможет далеко не каждый. Мадридский королевский двор считался своего рода немодным, ретроградным и трусливым. Испанская аристократия будет кичиться своим золотом и стараться показать дорогие украшения, но при этом страна находится полностью под властью Наполеона Бонапарта, а ее слава в прошлом. Так что звучало это всё, как дешёвая дороговизна.

Между тем, как только Кольберг сделала несколько шагов в сторону от нас, сделав вид, что увидела кого-то из вдруг понадобившихся ей гостей приёма, тут же зал зашумел.

Первый акт Марлезонского балета был сыгран, и зрители отправились в буфет на антракт. Выпить, обсудить игру актеров. Но это не значило, что не будет и других актов пьесы, где попытаются выставить меня главным злодеем.

— Вы представите нас? — спросил Ловишников-младший.

При этом он не спускал взгляда с моей спутницы. И нет, это не было какой-то пошлостью: он не смотрел в декольте, в котором я готов был просто утонуть; он рассматривал сохранившие изящество руки и плечи Анастасии Григорьевны, которые были оголены по нынешней моде.

Он смотрел на её лицо, даже, возможно, и прямо в ярко-зелёные глаза. Не похабно, не как тот же мартовский кот, который может смотреть на кошку в подворотне. А словно бы нежно, аккуратно, дабы не спугнуть дичь. Охотник, мля…

— Анастасия Григорьевна, позвольте вам представить несомненно славного офицера, надеюсь, что в будущем моего друга, господина Аркадия Игнатьевича Ловишникова, — сказал я, стараясь все же внешне демонстрировать спокойствие и дружелюбие.

Моя спутница изобразила сдержанный книксен, опустив глазки в пол. Чёрт… как же мне тяжко вот это всё воспринимать спокойно.

— Рада знакомству, сударь, — сказала она елейным, тонким голоском.

Аркадий Игнатьевич взял её ручку, укутанную в белоснежную перчатку, и приложился губами.

Расплывшись в улыбке, Ловишников сказал:

— Я не подозревал, что в Ярославле может быть такая красота.

— Вы, верно, имеете в виду, что нашли город весьма красивым, — не удержался я, вставив свои три копейки.

— И город, и люди, — парировал Аркадий.

Посмотрел на меня с неким вызовом. И для меня стало всё очевидным: приглянулась ему моя спутница. Да и немудрено. Действительно, Анастасия Григорьевна была чудо как хороша.

— Что ж, мне нужно уделить внимание и другим гостям. А вы, любезная Анастасия Григорьевна, не согласитесь ли записать в вашу танцевальную книжицу моё имя? Готов весь вечер с вами танцевать, но боюсь, что господин Дьячков тогда прожжёт меня своим взглядом, — сказал Аркадий, и Анастасия сдержанно, смущённо, но посмеялась.

«Женщины могут смеяться с любой шутки мужчины только в том случае, если этот мужчина им интересен», — вдруг в голове всплыли слова моего отца, теоретика по части взаимоотношений мужчин и женщин, который любил-то всего одну, мою маму, но это не мешало ему размышлять над такой неизведанной субстанцией, как любовь.

Аркадий отошёл в сторону, а Анастасия мне шепнула на ухо:

— А у меня и танцевальной книжечки с собой нет.

Серьёзно? Только это её сейчас и заботит? Нерациональная злость посетила моё нутро. Но я вновь сдержался. Отвернулся и сделал несколько вдохов-выдохов. В прошлой жизни таким эмоциональным не был. Ну или я стал забывать свою молодость.

Повернулся к Насте и расплылся в улыбке.

— Я уверен, что у вас, Анастасия Григорьевна, великолепная