Очень странные миры - Евгений Иванович Филенко

«Потому что всеми движет тревога. Будущее вдруг стало неочевидно. И всему причиной – ты».

«С тех пор, как Хаос увидел меня»?

«Возможно, то был не Хаос».

«Ну так расскажи мне, в конце концов…»

«Я этого не знаю».

«Тоже не твоя тайна?»

«Думаю, этого не знает никто».

«И ты решил, что пускай все останется как есть? Что есть тайны, с каких не следует снимать покровы»?

«Такие тайны действительно существуют. Но ты счел, что они должны быть раскрыты. А я – что тебя следует остановить».

«Не вышло? Сорвалось?»

«Недостаточные средства. Слишком защищенное укрытие. Слишком мощная ловушка. И тебе постоянно везет. Избыток везения. Слишком много удачи для одного живого существа. В чем причина? Над этим следовало заранее призадуматься. И это следовало принять во внимание».

«Так вот в чем дело…»

«Ты ведь не отпустишь меня на свободу? Или же у твоего человеческого сострадания есть границы?»

«Мы называем это гуманизмом. Но иногда я бываю весьма циничен, Шторм. Таким считают меня некоторые женщины».

«Я вижу. И, между прочим, я женщина».

«Забавно!..»

17

– Что, что забавно?!

– Он сказал – забавно?

– Наконец-то открыл глаза.

Словно сквозь мутное увеличительное стекло, на него наползали какие-то размытые, искаженные маски. При этом они жутко гримасничали. Голоса исходили от них.

– Консул, вы меня понимаете?

Знакомый голос. Добрый доктор Мурашов. Как он здесь очутился?.. Потребовалось немалое усилие, чтобы сомкнуть веки над пересохшими глазными яблоками и как следует проморгаться.

– Как вы здесь… Понимаю. Конечно, понимаю.

Глотка тоже высохла, как заброшенный колодец. Вырывавшееся из нее кряканье трудно было назвать речью. Он-то понимал решительно все, вопрос заключался в том, понимал ли кто-нибудь его.

Никакие то были не маски. Знакомые лица, причем сильно озабоченные. Мурашов, Белоцветов, Грин…

– Не пытайтесь встать, Консул, вы под транквилизаторами. Мне не понравился ваш вид, и я решил, что будет лучше, если какое-то время вы проведете в отключке.

– Мне дадут попить?

– Конечно. Только не требуйте сразу много пива.

Феликс Грин с братской заботой, ласково моргая белесыми ресницами, приподнял ему голову, а Белоцветов вставил в непослушные губы пластиковую трубочку. Какая-то теплая кислятина… все равно невыразимо вкусная.

– Так что вас позабавило по ту сторону бытия, Консул? – испытующе осведомился Мурашов.

– Женщина, – пробулькал он, не переставая пить. – По имени Шторм. Кто мог такое ожидать…

– И действительно, – сказал Мурашов, посмеиваясь. – Какое странное имя! Как у героя старого, всеми забытого комикса.

– Человек, которому в беспамятстве видятся женщины, – веско заметил Белоцветов, – не может считаться совершенно беспамятным.

– Со мной было такое, – сказал Феликс Грин. – Когда на Энтарде я подхватил хвощевую жирафовку. На самом деле эта хворь называется по-научному «ураганный эквисетный ксеновирус Кирпичникова-Мильде», потому что один из этих парней, что упоминаются в названии, первым заболел, а другой его вылечил, хотя, подозреваю, не сразу понял, как ему это удалось. С инопланетными болезнями такое приключается сплошь и рядом. Тебя трясет и колотит, бросает то в жар, то в озноб, а помогает какая-нибудь детская микстура от медвежьей немощи. До сих пор не пойму, как меня угораздило. Не стоило, наверное, срезать путь через сельву от ангаров до кампуса, да еще в шортах и босиком. Вообще-то все давно ходили этим путем, даже тропинку протоптали. Но, вспоминая задним числом, в скафандрах или как минимум в комбинезонах и сапогах. А я, что скрывать, выскочил в чем был. Задал тягу не разбирая дороги. Ну, это жизнь. Сельва, даром что зеленая и пушистая, таких ошибок не прощает. Дальше все как полагается: лихорадка… температура… пятна всех цветов радуги от пяток до колен и выше, точь-в-точь как у жирафа, отчего и пошло название… продуктивные симптомы. Карантин до полного выздоровления, пока иммунная система не разберется с этим чертячим ксеновирусом. Это и к лучшему было, потому что в бреду я болтал, как девственник на первом свидании, разгласил все свои страшные тайны и выдал все имена. Доктор меня потом долго выспрашивал… как бы поточнее выразиться… исподволь, что это за Эвангелиния, к какой я с великой нежностью и страстью взывал в минуты умопомрачения. Имя, говорил доктор, исключительно редкое, только у его супруги до сей поры и встречалось…

Для Кратова, все еще не проснувшегося окончательно, эта затяжная побасенка была не более чем акустическим фоном. В смысл он вникнуть не мог, даже если бы и пытался. Он сидел, подбивши под спину подушку и замотавшись в плед, с бутылочкой кислого пойла в руке, и благодушно озирался по сторонам. Ему было хорошо и покойно. Он находился в своей каюте на борту «Тавискарона», и уже одно это обстоятельство наполняло его оправданным оптимизмом. На нем было лишь трико «вторая кожа»: это свидетельствовало о том, что его в чем выпрягли из скафандра, в том и уронили на топчан. И не мешало бы поскорее наведаться в душ… В голове установилась ненатуральная, звонкая ясность, руки и ноги в целом подчинялись, но с настораживающим лагом, и вообще вели себя, словно чужие. Судя по всему, доза транквилизатора была слоновьей. Доктор Мурашов сидел в ногах, по своему обычаю иронически усмехаясь. Феликс Грин стоял напротив, сложив руки на груди, и нес всегдашнюю свою дребедень, а Белоцветов, примерно в той же позе, взирал на него с почтительным ужасом.

– Спасибо, Феликс, – сказал Кратов уверенным уже голосом. – Это было чрезвычайно познавательно. А теперь поведайте мне, что любопытного произошло за время моего отсутствия.

– Если вкратце, – сказал Белоцветов. – Когда плазмоид…

– Это не плазмоид, – буркнул Кратов.

– А кто же? – растерянно спросил Белоцветов.

Кратов не ответил.

– Хорошо, – сказал Белоцветов. – Когда нечто, сильно напоминающее собою плазмоида и для краткости в дальнейшем именуемое так же, разнесло вдребезги несколько свободных причалов и ситуация приняла совсем уж неприличные формы, мастер отдал приказ на расстыковку и приступил к маневрированию. Мы, то есть я и Брандт, в скафандрах высшей защиты и с серьезным оружием наперевес вышли на мостик снаружи корпуса и ждали удобного момента для десантирования. Нам был выдан карт-бланш. По этому поводу я был полон энтузиазма и разнообразных идей, а что творилось в голове Брандта, не знает никто: он с отсутствующим видом стоял рядом и безмятежно жевал свою жвачку. Хотя, если честно, никто не знал, была ли в подобной эскападе хотя бы толика здравого смысла. «Три четверти безумств на поверку оказываются просто глупостями».[29]