Либеллофобия - Наталья Мар

Я рассекла ему висок и повязку на глазах. И мир качнуло, дёрнуло. Камни опять ударили в спину. Рядом рассыпались брыски из разбитой банки. Сквозь вату тошноты и шока пробивалось:

– Тихо… тихо.

Кайнорт распластал и удерживал меня шестью лапами. Крылья за его спиной закрыли небо.

– Ты убита, потому что вышла из себя.

– Это не честно: ты меня увидел.

– А кто стащил повязку?

Я села с его помощью, отползла к шару и бросила наушник на лёд. По спине словно прокатилась тележка с каменоломни. Какой провал. Бритц был слеп, а я не только не воспользовалась, но и сама же ему помогла. Мне на колени легла фляга из гидриллия. Вернув портупею на пояс, а керамбит в рукав, Кайнорт опустился на камень неподалёку. В свете тлеющих брысок его глаза казались хрустальными лупами. Как у стеклянной кошки.

– Допивай всё. И зажми льдинку в ладони, ты порезалась. Расскажу кое-что об «общественном договоре» с эзерами. Я ещё помню, как это было. Без этих вот всех, – он поводил рукой в воздухе, – криоспреев, медполисов и режима отдыха для доноров. Тогда наши рабы считались кем-то вроде скотины. Они умирали от холода, их сбивали карфлайты, разили болезни, голод и непосильная работа. Умирали совсем молодыми. Трупы не убирали, их просто накрывали брезентом или стряхивали на обочину и засыпали известью. Если раб ломал шею, спускаясь в шахту, или подхватывал пневмонию, или обваривался кипятком – хозяин похуже отвозил его на эвтаназию на ближайшую бойню. Хозяин получше заказывал эвтаназию на дом. У нас с братом была гувенантка-шчера. Редкое в те времена сокровище. Перелом бедра: на неё упал новый рояль. Звучит, да?.. Мы так плакали… Шчера продолжала учить нас сольфеджио, лёжа в постели, пока спустя неделю не начался некроз тканей. Отец ходил сам не свой. Даже спросил однажды за завтраком: «Детки, а не повременить ли нам с каникулами в горах? Тогда, может, и не придётся звонить на бойню». – Кайнорт сделал паузу и смотрел на меня в упор, пока не убедился, что я действительно поняла, чем всё закончилось. – Гораздо, гораздо позже я вдруг обнаружил, что ненавижу горы и сольфеджио.

Тошнота сворачивала внутренности.

– С тех пор хоть что-то изменилось?

– Да, разумеется, – быстро ответил Кайнорт. – Трупы теперь убирают.

– Зачем мне это знать? Все эти ужасы.

– Чтобы не рассчитывать на здравомыслие эзеров, кровоточа и не имея под рукой керамбита. Большинство из нас на пороге перелома, но ещё не за ним. Для эзеров ты, Ула, – уже, может быть, не вещь, но всё ещё собственность. Уже не скотина, но каста второго сорта.

– Но ты понимаешь… Ты ведь понимаешь, что так нельзя?

– Понимаю.

– Что это отвратительно, когда высокая цивилизация мучает братьев по разуму!

– Я всё понимаю, Ула. Только за эту истину эзерам нужно умереть от удушья. Без эритроцитов. И ещё убить близких, погубить многих и многих родных. Чтобы кто-то чужой где-то там – выжил.

– Очевидные истины стоят того, чтобы отдать за них жизнь!

– Очевидно, я тоже хочу жить. Умрёшь за меня, Ула? – и поймав мой взгляд, полный искреннего бешенства, закончил: – Видишь. Вот и я за тебя – нет.

Мне пришлось идти в лагерь рядом с Бритцем, потому что брыски давно погасли, а эзер зажёг сателлюкс. У контура я спросила:

– Почему мы говорим на октавиаре?

– Мне не трудно.

– Нет, я же слышу, что трудно.

– Зато я слышу твои собственные слова, а не аналоги из полевого справочника.

На самом деле я хотела спросить, почему он не полетел до лагеря, а отправился пешком.