Наставникъ - Денис Старый

Однако вот и список дописан, а ни полицмейстер, ни городовые сюда не являлись. Коллега мой, Беспалый, уже должен был добраться до управы, отсюда недалеко. А служивые что-то не торопились.

— Обманул всё-таки ты меня, барин? — вдруг раздался хриплый смех Митрича.

Он приоткрыл глаза и теперь глядел на меня с каким-то безумным торжеством.

— Ну, с волками жить — по-волчьи выть, — ответил я холодно. — А ты скажи, зачем людей жизни лишал? Ради презренного металла?

— А что ж все эти барчуки да торгаши людям в жизни дают? — огрызнулся он. — То хорошо ли? Пусть я мужик, а всё ж…

Он начал рассказывать о своей судьбе. Сбивчиво, с горечью. О том, как жена его умерла, а дочь забрали в серальки, где пользовали, как хотели, хотя она была ещё ребёнком. Как он прибил за то приказчика, потом примкнул к войскам, даже с Александром Васильевичем Суворовым по Европам хаживал.

«Видимо, каждому убийце нужно оправдание своих поступков, — подумал я. — И благодарные слушатели, которые должны пожалеть и понять. Вот что движет человеком, когда он берёт нож и убивает другого».

Но все эти оправдания — пустое. Если человек переступает через самоё человечность, облик его меняется на звериный, и назад уже дороги нет.

— Небось, кого-то из служивых ты и прибил, чтобы взять его имя. А как с армии потом ушёл? — спросил я, пытаясь уловить нить его истории.

— Так прибил я уже после. Инвалида прибил. Ступню ему оторвало, вот и отправили служивого… — бормотал он.

В его словах крылось нечто большее. Скорее всего, это ещё один пример коррупции — прогнившая система, позволившая душегубу появиться в Ярославле. Может, мне было бы его и жаль, если б он только грабил, если бы не кровь на его руках.

Страшно представить, что должен чувствовать отец, когда его дочь забирают в серальки. Это только звучит, как детская шалость, но на деле — серьёзный изъян всего нынешнего общества. Помещики устраивают себе целые гаремы, чтобы пользовать крестьянок, считая, что это даже благо для девушек: их же, мол, кормят, одевают, иных даже «манерам учат». А то, что они должны при этом служить похотливым прихотям господ, — это уже не столь важно. Вот и придумали даже слово отдельное, чтоб хоть как-то прикрыть всю неприглядность явления.

Бывало ли где-то общество, где не лезут, чуть только отвернешься, все эти пошлости и низменные желания человека? Думаю, что нет. Но возникает вопрос о масштабе: когда-то этой мерзости меньше, а когда-то она прёт со всех щелей, уже и не стесняясь ни икон, ни взглядов людей.

Наконец, на улице послышались тяжёлые шаги, и в комнату ворвались двое городовых — румяные, с усами, со взмокшими лбами Гляди ж ты! Все же спешили, запыхались.

— Вот и есть душегубец и вор, — указал я на Митрича. — Работу вашу я исполнил. Благодарности буду ждать от губернского полицмейстера и извинений. Так ему и передайте.

— А с чего ж он душегуб? — засомневался один из городовых, потирая подбородок.

— Ну, тварь безбожная, признавайся! — пнул я ногой Митрича.

— Не душегуб я никакой, навет это всё! — всполошился убийца, дёргая связанными руками.

— Хорошо, я всё расскажу, — произнёс я твёрдо. — Научитесь, как нужно проводить оперативную работу.

И я начал излагать всё по порядку: как заметил странности в поведении Митрича, как опросил пострадавших, как привлек…

— Будет вам… Своих тайн не выдаю. Душегуба взял… Вот, принимайте, — сказал я, подумав о том, что я словно бы оправдываюсь перед городовым.

— А ну-ка глянь. Да ведь у него на правой руке шрам, укушенный. Мы уже искали такого… — сказал полицейский.

Значит, какая-то работа ими всё же велась.

— Вот ещё, — я указал на листы бумаги. — Здесь указано, сколько взято серебра, какие вещи найдены у убийцы. Так что не вздумайте сделать так, чтобы какие-нибудь часы, кольцо или серебряные рубли с бумажными деньгами вдруг «потерялись».

Городовые окинули меня странным взглядом — только что ещё сомневались, что тут к чему, потом обрадовались, а теперь смотрели, будто на отродье лесное. Наверное, если бы мы сейчас заговорили откровенно, они бы, как и Митрич, начали жаловаться на свою горькую судьбу: мол, если не украдут у порядочных верноподданных его величества хоть рубль, то детишки с голоду пропадут.

У каждого своя правда. Каждый оправдывает своё преступление. Но всё-таки разграбить не дамя.

«Через казачьего полковника попробую сделать так, — решил я, — чтобы список этот был размножен. Пусть все жители Ярославля, пострадавшие от душегуба, знают полный перечень награбленного».

Я взял оттуда золотые часы, но только чтоб взглянуть на циферблат. Через десять минут должен начаться мой очередной урок.

Раскланялся со всеми и поспешил прочь, несмотря на уговоры городовых остаться.

Мавр сделал своё дело, мавр может уходить. А ведь нужно ещё отвлечься на то, чтоб вычистить обувь — в горячке драки содержимое тех ваз, что нёс Митрич, пока меня не повстречал, кажется, попало-таки на носы.

А у меня впереди урок по биологии.

Насколько же недоработана нынешняя научная система! В один предмет, именуемый естествознанием, втиснута целая плеяда наук, которые нужно бы изучать отдельно: физику, химию, биологию, астрономию… Завтра, насколько я могу догадаться, мне предстоит вести и урок по физике — опять в рамках того же естествознания.

Я бы с удовольствием сосредоточился только на истории, но нет — приходится давать крохи из каждой дисциплины.

«Завтра, — подумал я, — нужно будет сесть и вспомнить учебники из Советского Союза. Там всё объяснялось чётко, логично, без этой мешанины. Может, удастся выстроить хоть какую-то систему…»

Ветер хлестнул по лицу, будто бы пытался помочь, пробудить, отрезвить. Мол, соберись и дай урок, достойный твоего опыта!

Мысли всё равно непрестанно блуждали в сторону того, что сейчас происходит в полицейской управе и как проходит дознание по делу Митрича. В голове то и дело всплывали его слова, его безумный смех, его попытки оправдаться… Но я усилием воли отогнал все эти размышления — ученики ждали.

И вот прозвучал условный звонок. Нет… не было такого. Сигналы, конечно, следовало бы внедрять повсеместно. А пока надзиратель идёт вдоль кабинетов и может постучаться лишь в один-два из них, сообщая о завершении урока, и это едва ли можно считать достойным способом организации учебного процесса. Шум, суета, опоздания — всё это мешало настроиться на работу.

Я вошёл в класс. Мы вновь начали с молитвы — прочли «Отче наш». Учащиеся —