Агитбригада 2 - А. Фонд

Он продолжал перечислять свои проблемы, утирая злые слёзы грязным рукавом, но я его не слушал — у меня впереди было много работы, нужно было всех привести в сознание, а не ждать, когда за мной придут и попросят.

В избе кислоокого мужичка было также тихо и темно, как и в школе. Печь давно остыла, так что я поёжился от сырости. На лавке у стола сидела женщина и тупо смотрела в одну точку. От неё точно также, как и от всех, вверх шла зелёная нить. Возле стола была колыбелька, в которой спал ребёнок. Я посмотрел на него и мысленно пожелал Епифану попасть в ад — от ребёнка тоже тянулась такая же нить.

Как паук! Всю деревню оплёл. Даже грудничков не пожалел.

— Ты можешь ей помочь? — заикаясь от волнения, спросил мужичок. — И Ванька что-то тоже молчит.

— Могу, — кивнул я, — только выйди пока в сени.

— Дык… — вскинулся мужичок, но я его резко прервал:

— Так надо. Чтобы вывести их из гипноза, мне нужно не отвлекаться. А ты не дай бог шевельнёшься или громче вздохнёшь, собьёшь меня и что потом делать?

— Я не буду шевелиться, вот те крест! — заискивающе молвил мужичок и не двинулся с места.

Я завис, не зная, что ему ответить. Но потом меня осенило:

— А когда ты к ворожке дитя несешь, чтобы перепуг выкачала, она ведь тоже вас всех выгоняет?

— Ну так то ж ворожка… — протянул мужичок.

— В общем, или выметайся, или я пошел обратно, — зло сказал я и мужичка словно ветром сдуло.

Дверь захлопнулась и я начал с ребёнка, справедливо рассудив, что колоть грудничка на глазах матери как-то оно не то.

Кольнул малыша легонечко, но всё равно получилась небольшая ранка. Увы, но по-другому никак.

— Изыди! — сказал я и ребёнок ожил и аж зашелся криком.

Дверь скрипнула.

— Не суйся! — зло рыкнул я и подошел к женщине.

— Изыди! — повторил процедуоу я и женщина, чуть придя в себя, бросилась к ребёнку. Я подошел к двери и распахнул:

— А вот теперь заходи!

Радостный мужичок бросился к жене и сыну.

А я вышел на дорогу и задумался. Интересно, а куда пропал Митрофан Анучин?

Глава 25

Село Бабухино, где располагалась женская коммуна имени Александры Коллонтай, встретило нас хмурым затянутым облаками небом и дождём.

— Куда сейчас? — спросил Жорж, натянув вожжи. В нашей колонне из фургонов и телег теперь он был первым.

— К сельсовету, — вяло махнул рукой Гудков.

После достопамятных событий в Яриковых выселках, Гудков захандрил. Очевидно, он о чём-то догадался, остальное домыслил. А так как у него был цепкий живой ум, не особо обременённый излишним образованием, то, внезапно получив материалы для размышлений, причём неожиданные и ломающие его привычное мировоззрение, он впал в уныние. В моём мире сказали бы, что у него началась депрессия. Но в 1927 году депрессии у людей ещё не было. Возможно, потому что было некогда, нужно было поднимать молодую страну из разрухи, а может и оттого, что люди-то были советские, из особого материала. Хлипкие в вихре Революции, как правило, не выживали.

В Яриковых выселках мы пробыли еще почти двое суток, пока завершили все дела. Главное, я успел пробежаться по селу и освободить людей от зеленых нитей. Надеюсь (очень надеюсь!), что всех.

А вот из графика гастролей агитбригады мы совсем выбились. И это была ещё одна причина для недовольства нашего руководителя.

— Генка, подержи, — Жорж бросил вожжи мне, а сам спрыгнул на раскисшую от затяжных дождей землю.

Под его сапогами хлюпнуло, чавкнуло и Жорж, ёжась под тонкими косыми иглами дождя, пошел в сельсовет. Я печально посмотрел ему вслед и тоже поёжился — хоть и сидел под навесом, да ноги попоной укутал, но от непрекращающегося дождя одежда напиталась сыростью и было противно, хотелось в дом, к тёплой печке. А ещё лучше — самовар с чаем и свежими баранками.

Жоржа не было несколько минут, так что я и обдумать очередную мысль не успел. А обдумывать было что — миссию свою по посещению Софрония я выполнил, причём более чем хорошо, так что дальше гастролировать по губернии в такую погоду у меня энтузиазма не было. И я всю дорогу сочинял план, как бы мне сбежать и больше не принимать участия во всём этом.

Тем временем Жорж вышел с девушкой, или скорее тоненькой женщиной в тёмном платке, так как возраста она была для этого времени довольно немолодого — лет тридцати, и махнул всем рукой.

— Генка, подвинься, — велел он мне, отбирая вожжи и подавая руку женщине.

Она неожиданно легко и даже грациозно вспрыгнула на освободившееся место и улыбнулась мне:

— Здравствуй, товарищ, — сказала она, — меня зовут Анна Мукосей, и я председатель нашей сельскохозяйственной артели.

Лицо у неё было не то, чтобы красивое, скорее приятное и даже хорошенькое. А вот глаза. Глаза были голубые, но не это меня поразило. Глубина. В них была какая-то странная для этого мира глубина. Если бы я верил во всякие НЛО, я бы сказал, что она — инопланетянка.

— А я — Геннадий Капустин, воспитанник трудовой школы имени 5-го Декабря, — представился я по всей форме и, посчитав, что расшаркивания закончены, спросил, — так у вас коммуна или артель?

— И то, и другое, засмеялась Анна и сказала Жоржу, который уже умостился рядом, — давай туда вон, налево, я скажу, когда повернуть.

Мы тронулись, и Анна продолжила:

— Хорошо, что вы к нам приехали. У нас в коммуне женщины и девушки из окрестных деревень. Хотя есть и городские, которые пришли, чтобы доказать, что женщина тоже строитель коммунизма, а не глупая баба!

Последнюю фразу она выдохнула и вызывающе посмотрела на меня. Но я спорить и не собирался.

— У нас в коммуну входит сельскохозяйственная артель и несколько цехов, где наши женщины делают обувь, шьют спецовки для рабочих, и даже изготовляют посуду. А ещё у нас есть своя кузница и ветряная мельница! Наша продукция славится на всю губернию! — сказала она и велела Жоржу, — а здесь заворачивай, во-о-он туда. Сейчас уже на месте будем.

Наш фургон, поскрипывая, повернул, а Анна объяснила мне:

— С вами решила поехать. Хочу удостовериться, что хорошо устроились. А то мало ли. Жить будете во-о-он в том доме. Тут раньше трактир был. А мы его закрыли и