Петля - Олег Дмитриев

— Так из зависти, сын. Она жила одна, в трёхкомнатной, без мужа и детей. В своё удовольствие, почитай. С ними ни сплетен, ни слухов не обсуждала, а под настроение и обложить могла по матушке. Пенсию получала «с набережной» прямо на сберкнижку, к ней даже почтальоны не ходили. Бабки те языки постирали себе под корни, споря, чужие деньги считая. Одна, вроде как, однажды в очереди специально за бабой Дуней пристроилась, чтоб в квитанцию хоть одним глазком глянуть. Так, говорила, даже нулей сосчитать не успела. Сумасшедшие, говорит, деньжищи там были. Видал я её, бабку ту. Один глаз косой, второй вставной…

Отец явно переживал те впечатления заново, вон, нахмурился даже. Тут главное — не отвлекать человека, не мешать ему говорить. В такие минуты он может вспомнить то, о чём, по его же собственному уверению, давно и напрочь забыл.

— Вот до чего народ бывает до чужого добра жадный, — почти искренне вклеил я фразу из мультика, которую детский писатель с добрым лицом спёр беззастенчиво у Гоголя.

— И не говори, сынок, — вздохнула мама.

— И прям совсем одна жила баба Дуня? Ни подруг, ни собаки какой? — какой чёрт дёрнул Петьку, внезапно увлёкшегося старинными рассказами, задать этот вопрос, я не знал. Но самый младший Петля попал «в десятку».

— Нет, собак не держала. Работала ж до последнего, куда там собаку-то. Кот, говорили, был, — вспомнила она. А я оледенел. — Имя ещё какое-то было у него странное, не Пушок, не Барсик. Не то Котя, не то…

— Коша, — выпало из меня котовье имя, как наковальня.

— Точно! Ты тоже помнишь? Анна Ивановна, покойница, всё ругалась, помню. Он, говорила, не кот был, а бес натуральный. Его все коты в окру́ге боялись, а один раз боксёру глаз вырвал!

— Боксёру? — ахнул сын.

— Ну собака такая, сама коричневая в рыжину, как лошадь гнедая. И морда, как у шимпанзе, будто сковородкой поднесли, — пояснил папа. — Тот, говорили, на мальчонку какого-то бросаться начал, пока хозяин зазевался. Повалил уже, почти рвать начал. И тут этот Коша с дерева коршуном. Ревел, старухи божились, чисто рысью. Где только рысь видали, дуры старые, прости Господи. Так вот он глаз псу выцарапал и ушёл, хвост задрав. Хозяин его потом пробовал к бабе Дуне за деньгами на лечение собаки сунуться. А она, шептали, отлаяла его хуже тракториста. Голос, говорили, у неё низкий был, грудной, на мужской похожий. И пообещала, что если ещё раз сунется — опять кота на него спустит. И будет у них на двоих, у кобелей, ровно два глаза.

— С юмором старушка была, — хмыкнул Петя.

— С её-то историей только юмором и спасаться. Она, говорили, в тридцатых годах из Петрограда в Москву перебралась, чуть ли не в Кремле служила, — привычно понизив голос, поведал папа. А я прикрыл глаза и потёр лоб. А потом затылок. И виски тоже. Так и не поняв, что же болело сильнее.

— А не осталось от неё, помимо завещания, какой памятки? Открытки там, письмеца? — очень хотелось получить на этот вопрос твёрдый отрицательный ответ, извиниться и пойти в душ и спать. Невероятно хотелось. Но, как бывает…

— Ой, Петь! А помнишь, мы в хлебнице листок нашли? Ты ещё его выбрасывать не велел, в сейф прибрал. Не пропал он, интересно? Тридцать пять лет минуло, как-никак, — вдруг воскликнула мама. Душ, говоря образно, накрылся медным тазом.

— А и верно! С тех пор и не вспоминали, Лен, как тебе он на ум-то пришёл? Пойду, гляну, — папа поднялся и ушёл в кладовку, где стоял древний несгораемый шкаф, списанный с фабрики чёрт знает когда, и он же, наверное, знает, зачем принесённый папой домой.

— Вот, ты смотри, точно, он! Ну смотри, Миш, вот тебе памятка от прабабушки.

В старой ученической папке, красной, из вздувшегося картона, с бязевыми тесёмками, нашёлся обычный листок в клетку, вырванный из школьной тетрадки. Явно наспех. Хотя антураж квартиры и репутация бабки намекали на то, что внимательность и дотошность у неё были как бы не лучше наших, Петелинских.

На листке были выведены строки. Я глянул мельком и вздрогнул, остановившись на самой последней, как на кирпичную стену налетев. Потому что там внизу стоял автограф. Виденный мной сегодня. Тот самый, который я рассматривал трижды. Запомненный в деталях. Написанный совершенно точно той же самой рукой, и вернее всего той же самой перьевой ручкой с чёрными чернилами или тушью.

А рядом — дата. День смерти загадочной прабабки. Выведенный той же рукой и тем же цветом.

Глава 23

Ребус Мебиуса

'Здравствуй, дитятко!

Пишу тебе, Леночка, как Василиса Премудрая писала бы своей кровинушке — не словами прямыми, а узорами потаёнными. Чует моё сердце: грядут времена лихие, когда брат на брата пойдёт, а золотой телец станет идолом для многих. Налетит вот-вот на Русь-матушку вихрь чёрный, многие в нём сгинут, погнавшись за златом заморским. Помни, внученька: не всё то золото, что блестит, но и не всякий холод — пустой.

Будут закрывать и продавать заводы и фабрики, даже самые крепкие и ладные, вроде столичных, какие делают машины важные и нужные для каждого дома. Ты, внучка, нос-то по ветру держи, а старое не бросай, столичных гостей не гони со двора, не меняй на чужеземцев. Бывает, что у гостя, который давно родным стал, дно двойное, как душа человечья. А в ней, в душе-то, может быть худое спрятано, а может и добро таиться.

А пуще всего береги избу нашу деревенскую: печь-матушку не рушь, чайничек медный худой не выбрасывай — он слёзы льёт не от старости, а от тайны своей. В сенях травы висят — то не просто зелье, то память рода нашего, береги их как зеницу ока. Когда совсем туго станет — а станет, уж поверь бабке своей — вспоминай сказки про Емелю да былины про Муромца Илью. Живи, родная, с Богом, и детям своим передай: корни наши глубже, чем кажется, и сила в них несметная.

Твоя баба Дуня.'

Я перечитал ровные строчки трижды. Потом вздохнул — и перечитал в четвёртый раз. И отложил листочек в сторону. А руки положил на стол, потому что они ходили ходуном.

Вот тебе и письмецо из хлебницы. И тебе про кошмар девяностых,