Зеркало воды - Софья Ролдугина

Врезавшись в осоку, в хлюпающую жижу, Фаня заполошно обернулся, топорща смоляную шерсть на загривке, прижимая уши и нервно маша коротким хвостом, тихонько зашипел…

Чудовище подступало. Перло, подминая под себя валежник и папоротниковые лапы, приближалось, кольцами свивая щупальца, поводя гребнями, щеря страшную слюнявую пасть, оставляя на сучьях нити густой слизи.

– …хны-ы-ы!.. лю-лю-лю…

Вопреки и наперекор, обрывая улюлюканье чудища на полутакте, раздался из чащи яростный хриплый рык, переходящий в напористый и наглый кошачий вопль, а из него в злое, предваряющее атаку, шипение:

– Ррр-р-р-мя-яяЯ! Пффф-ш-ш-ш…

Из леса выскочил к болотам громадный зверь. Пепельно-серый, в россыпях темных пятен, снежный барс – ирбис. Громадные желто-зеленые глаза горели огнем, раздраженно подрагивали серебристые усы, острые клыки торчали из-под гневно натянутой мохнатой губы.

Хлеща себя по бокам длинным пушистым хвостом, зверь стал медленно подступать, рыча, сверкая во тьме фосфоресцирующими глазами. Пригнулся, напрягая сильные когтистые лапы, готовый к прыжку…

Шипя, оскалил клыки, прижал уши, подобрался… Атаковал!

Закрутилось веретено – слизистые щупальца, встопорщенный хвост, длинный гребень, растопыренная когтистая лапа! Катаются по земле снежный барс и его страшный противник. Улюлюкает и ноет чудище, рычит и вопит мартовским котом ирбис!

И вот… все кончено.

Стихло. Хлюпает вода в болоте. Но молчат, притаились, лесные птицы и лягушки – прислушиваются, настороже – чем закончился поединок?

С любопытством выглянул из-за занавеси туч лунный сом, серебристым светом залил болота и лес.

Фаня боится выглянуть из зарослей. Что там – кто кого?

Вот зашелестела совсем рядом осока. Зажмурился!

Чьи-то сильные мускулистые руки подхватили Фаню под мышки, вытащили из мокрой осоки. Бережно поставили на твердую землю.

Открыл глаза:

Дедушка!

– Смотрю, ты превращаться научился, – пророкотал Траня, придирчиво осматривая, отряхивая дрожащего внука. – Ну, чего дрожишь? Ну, страшная кракозябра, да! А мы ее – р-раз, и одной левой! Во как! Хотя я бы тоже на твоем месте ошалел! Ну, приходи в себя, все позади… Ты ж толковый парень у меня, Фанька. Хотели родители, чтоб из меня вышел толк… Толк и правда вышел, зато бестолочь – осталась, хе-хе-хе.

Очень любил Траня всякие заезженные плоскости и штампы.

Весь он был огромный, необъятный, в черных сатиновых трусах парусами, и совершенно мокрый, будто только что из бани, поблескивающий и лоснящийся в лунном свете.

Траня вытащил откуда-то из воздуха мобильный телефон, прижал к уху:

– Алло, дежурный?! Смородова горка, Изнаночный прорыв второй категории… Высылайте бригаду! Что? Кто это говорит?! Это, юноша, говорит ИЧЕТКИН!

В трубке что-то залепетали, а Траня пнул пяткой поблескивающую в лунном свете неподвижную исполинскую тушу:

– Да! Жду… Конец связи.

Посмотрел на Фаню:

– Испугался?

Фаня почесал вихры на затылке, неопределенно пожал плечами.

– Шогты погвались, – проговорил еле слышно, сглотнул.

В лунном свете видно стало дедовскую широченную улыбку в обрамлении пушистых усов и бороды.

Фаня про себя подумал – конечно, я испугался, но вот теперь – дедушка рядом, вон какой здоровенный, и смелый! И сердце бьется уже почти спокойно, и как жадно дышится прелым болотным воздухом, пахнущим тиной. Никогда раньше не дышалось так жадно! И сладкая мысль – я живой, я дышу! – бередит душу.

Подумал, что сейчас, кажется, самое время задать важный вопрос, который зазвучал вдруг в голове с новой силой. Сейчас не спросить – потом и подавно духу не хватит:

– Тганя…

– А?

– А я ногмальный?

Дед, который с прищуром вглядывался в туман над болотами, почесывая рыжие заросли на груди, осененной тяжелыми золотыми цепями с амулетами, посмотрел на внука.

Расширив черные кошачьи зрачки, хмыкнул. Растянул губы в улыбке. А затем расхохотался.

– Ох! – смеялся он. – Ох, не могу! Ну, Фанька… Нормальный он… Я держал ее за талию, а она меня за идиота, ах-ха-ха!

Отсмеявшись, вытерев пудовым кулаком выступившие на глазах слезы, Траня потрепал Фаню по плечу.

Тут из-за туманной пелены послышался нарастающий шелест и отрывистые хлопки, как от множества кожистых крыльев.

На краю болота появилось несколько фигур в длинных черных одеяниях, испещренных узорчатым орнаментом и множеством застежек, ремешков и петель.

Один из них выступил вперед. На левом рукаве у него белая вышита черная роза, на правом – летучая мышь, раскинувшая крылья, превращающиеся в огненные языки. Лицо, обрамленное высоким черным воротником, было совершенно бескровным, серым, под натянутой кожей проступали темные жилки. Глаза посверкивали в ночи рубиновым огнем.

Вампир!

Фаня попятился, стараясь держаться позади деда.

– Внутренняя Стража, архонт Чеснок! – вампир вытащил из кармана одеяния и показал Тране серебристый значок. – Вызывали?

Траня пнул лежащую у его ног тушу:

– Вот, принимайте…

Вампир поглядел вниз, присвистнул. Кивнул своей свите. Сказал Тране уважительно:

– Как ее только занесло сюда?

– А чего ты хотел, – крякнул Траня. – Смородова Горка! Да перед Купальем! Магия тут разлита повсеместно.

– Дивные места, – прошелестел вампир без эмоций, хлестнув по земле длинными полами одеяния, опустился возле туши на корточки.

– Идем, малыш, – сказал Траня. – тут без нас разберутся… – строго добавил, адресуясь к вампиру. – разберетесь ведь?

– Разберемся, – заверил Чеснок. – Благодарю за содействие, сир!

Вместе с подчиненными уже переворачивал тушу, брезгливо хватаясь затянутой в кожаную перчатку рукой за перемазанный слизью мясистый щупалец.

Фаня и дед пошли обратно.

На полдороги Фаня замер, сокрушенно ухватил себя ладонями за голову, взъерошил и без того растрепанные вихры.

– Банку потегял! – сказал он севшим голосом.

– Ничего, – успокоил Траня. – Бабушке объясню, она поймет.

Фаня вздохнул.

– А про чудище это, – продолжал Траня. – Мы знаешь, что? Мы про него никому не скажем! Будет наш секрет.

– Нельзя говогить?

– Забудь! Праздник к нам приходит, гости съехались. Надо радоваться, не надо напрягаться! А чудища… мало-ли их вокруг? Главное… Главное, ты помни, Фаня, и знай, ты – на Смородовой Горке! Здесь тебе нечего бояться. Здесь все тебя любят… И все мы тебя любим таким, какой ты есть. А что касается того твоего странного вопроса…