Пароль «Аврора» - Мила Бачурова

– Кирюша, мальчик мой!

Сергей Евгеньевич… Странно. Он-то как в этой компании оказался?

– Я не знаю, что с тобой произошло. Мне страшно думать, что тебе довелось пережить… Тебе больно, обидно. Ты разочаровался во всем и пытаешься уйти… Мальчик мой, не делай этого. Пока ты жив, есть шансы все исправить. У мертвых таких шансов нет… Помнишь, я говорил: ученый не должен сдаваться! Ученый обязан находить в себе силы, упав, подниматься – и идти, снова и снова, искать новые пути… Если не ты – то кто? Мальчик мой, вернись…

– Кирюша!..

Даша.

– Знаешь, я такая дура была, когда тебя не слушала! У тебя замечательные друзья. Они скакали – долго, по солнцу, чтобы тебя спасти. Они не верили, что ты умер! Они сами обгорели, очень сильно! Мы так спешили сюда… Кирюшенька, пожалуйста…

… – Бункерный!!!

Этот голос – самый отчаянный из всех и самый пронзительный, он перекрыл прочие, и, единственный, звенит теперь в ушах.

– Не смей умирать! Милый мой, хороший! Не умира-а-ай…

***

Вспоминая потом, как всё было, Григорий сам себе казался участником театра абсурда. Сумасшедший режиссер ставил очень странную пьесу.

Выскочившая из реанимации Лара убежала, оказывается, не для того, чтобы забиться в угол и рыдать, она привела с собой Джека.

Тот очнулся недавно – бледный и осунувшийся, едва волочил ноги. Одной рукой держался за Лару, в другой сжимал штатив от капельницы, с покачивающейся на стойке бутылкой. Вынуть из предплечья катетер ни Джек, ни Лара не удосужились.

Гневный вопрос: «Вы с ума сошли?!» – застрял у Григория в горле. Он понял, что никакие окрики адаптов не остановят.

Лара и Джек беспрепятственно приблизились к лежащему Кириллу.

– Ну? – требовательно спросила Лара.

Ах, ну да, – вспомнил Григорий. Парень ведь – эмпат. Очевидно, он здесь для подтверждения диагноза.

Джек, на секунду отрешенно застывший над Кириллом, покачал головой.

– Нет! – снова, со всхлипом негодования, крикнула Лара.

– Что? – в дверях показался Рэд.

Он выглядел еще хуже, чем Джек – ковылял так же, как тот, со штативом в руке, сиреневые губы дрожали, – однако глазами сверкал решительно. Рэда поддерживал незнакомый Григорию худощавый юноша. Замыкала шествие Даша.

– В натуре, отъезжать собрался, – ни на кого не глядя, бесстрастно доложил Джек. – Звук идет, такой… Будто год без продыху по болоту полз. Голодно, жарко, ноги вязнут, мошка жрется – а болоту конца-краю не видать. Обрыдло ему всё.

Лара схватилась руками за лицо и замотала головой:

– Нет! Неправда! Он не умрет!

– Уймись, – одернул Рэд. – Мало ли, что кому обрыдло.

Лара смолкла.

Рэд подошел к Кириллу. Долго посмотрел на него, потом на Джека.

– Жека. Ты болтал как-то, спьяну… Что, вроде, можешь…

– Спьяну и ежик – снежный барс, – отводя взгляд, буркнул тот.

Бессмысленные реплики – на посторонний взгляд. Но Григорий вдруг ясно понял, что адапты сказали сейчас друг другу очень многое.

Джек подобрался. Вместо Лариного плеча оперся руками о край реанимационной кушетки. Оглянувшись по сторонам, позвал:

– Подойдите. Все… Надо, чтоб не один я… Чтобы он услышал. – Скользнул взглядом по Григорию. Требовательно спросил: – А старик ваш где? Евгеньич?

За растерявшегося врача ответила Даша:

– Здесь! Недалеко, в другой палате.

– Прийти сможет?

– Он сам не ходит, в кресле только… Но я привезу! Я сейчас!

Даша опрометью кинулась к двери.

– Дарья!

Григорий вскочил, собираясь метнуться следом. Но путь внезапно преградил худощавый юноша, помогавший Джеку.

Безмолвно вырос в дверном проеме, расставив руки в стороны. Поза выглядела красноречиво.

– Не мешай, доктор, – серьезно попросил Джек.

– Сергей Евгеньевич болен! Что вам от него нужно?

– А бункерный через пять минут вообще откинется. И ему уже ничего не будет нужно.

– Если ты рассчитываешь на то, что Кириллу каким-то образом сможет помочь Сергей…

– Доктор. – Джек вздохнул. – Вот, ей-богу – без понятия, на что я рассчитываю! Паршивый из меня счетовод. Одно могу пообещать, хуже не сделаю. – Он по-прежнему держался за кушетку. Чувствовалось, что на ногах стоит с трудом.

– Да куда уж хуже-то… Ладно, черт с вами. – Григорий, махнув рукой, сел. – Делайте, что хотите.

Скоро вернулась Даша, вкатила в реанимацию кресло с сидящим в нем Сергеем Евгеньевичем.

– Так надо, – уговаривала она, – Сергей Евгеньевич, пожалуйста! Кирюше очень плохо.

Джек кивком указал ей, куда поставить кресло. Крепче вцепился в край кушетки.

– Говорите, – приказал он. – Я откроюсь, как могу… А вы все – говорите!

– Что? – лепетнула Даша.

– Да по фигу, что! Главное, чтобы до него дошло. Что есть ему, для чего оставаться… Быстро! Отъезжает, я его почти не слышу… Быстро, все вместе – ну!

Несколько секунд висело мертвое молчание – должно быть, никто не знал, что говорить и с чего начать. А потом они, повинуясь команде, действительно заговорили. Вразнобой, но с одинаковым отчаянием.

Они кидали в Кирилла ласковые и сердитые, отчаянные и полные надежды слова. На разные голоса упрашивали не умирать. В реанимации поднялся невообразимый гвалт, прибежали всполошенные Оля и Светлана Борисовна.

Григорий повелительным жестом заставил обеих застыть на пороге. Он смотрел на Джека. Тот страшно побледнел, лицо исказилось. В кушетку вцепился так, будто собрался оторвать поручень.

Поневоле вовлеченный в эту буффонаду, не имея ни сил, ни возможности ее остановить, Григорий повернулся к осциллографу.

Сердечные колебания затухали. До рокового писка оставались секунды.

Нервы сдали окончательно. Григорий сделал то, чего в нормальном состоянии не допустил бы никогда – закрыл глаза. Потом усилием воли заставил себя их открыть.

Он – врач. Он – профессионал. Констатация смерти – его прямая обязанность.

Открыв глаза, Григорий им сначала не поверил. Моргнул – решил, что показалось.

Не показалось. Белая, почти сплошная линия осциллографа подпрыгнула. Потом снова. И снова… Два, – машинально отметил Григорий, – два и два, два и пять… Не может быть!.. Он метнулся к прибору. Но сказать ничего не успел.

– Есть! – опередив его, прохрипел Джек. – Сдернули. – И, увлекая за собой штатив, уже без сознания рухнул на пол.

***