Дикое поле - Ник Тарасов

— Я здесь, батя. Я здесь. Сейчас Прохора… Сейчас зашьём…

Сотник слабо качнул головой.

— Не надо… Отбегался…

Его рука, шершавая, мозолистая, в брызгах свежей крови, нащупала мою ладонь. Он сжал её. Слабо, но я почувствовал в этом пожатии последнюю волю, последний приказ, который был важнее всех указов из Москвы.

— Держи… острог… — он судорожно глотнул воздух, пытаясь набрать кислорода для последних слов. — Сынок… Не сдай…

Его пальцы, сжимавшие мою руку, дрогнули и разжались. Глаза застыли, уставившись в чёрное, прокопчённое небо, где среди дыма всё ещё равнодушно сияли звёзды. Грудь опала и больше не поднялась.

Он ушёл.

Умер не в постели, не от старческой немощи, которой так боялся, а как доблестный воин XVII века. Разменяв свою угасающую нить жизни на жизнь лучшего противника врага.

Я сидел секунду, оглушённый тишиной, которая вдруг образовалась в центре битвы. Казалось, даже огонь перестал трещать.

В моей голове что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. Что-то из прошлой жизни продавца бытовой техники Андрея…

Я провёл ладонью по лицу Тихона Петровича, закрывая ему глаза.

— Спи, батя, — прошептал я. — Смена принята.

Я медленно поднялся с колен. Взял с земли свой чекан и вставил его в кожаную петлю на поясе. Также я поднял саблю, скользкую от крови, которая теперь казалась убийственным продолжением моей руки.

Вокруг подоспели мои казаки. Бугай, злостно стискивающий топор. Захар, с мясницкого протеза которого капало нечто красное и густое, напоминая жуткие сцены из слэшеров. Другие мужики.

Они видели смерть сотника. Они видели, как пал их «отец». В обычной ситуации XXI века это, пожалуй, могло бы сломать мораль, вызвать панику и бегство. «Шеф всё, конец, всё пропало!».

Но не здесь. Не с этими людьми.

Я увидел их глаза. В них не было страха. В них зажёгся тот же огонь, что сжигал меня изнутри. Огонь абсолютного, чистого бешенства.

— Батю убили… — пророкотал Бугай. Это был не плач. Это был приговор.

Я повернулся к янычарам. Они стояли в десятке метров, всё ещё переваривая гибель Ибрагима.

Я посмотрел на них, и они, эти закалённые в боях убийцы, попятились. Потому что в моих глазах больше не было ничего человеческого. Ни расчёта, ни страха, ни жалости. Там была только ледяная пустота. Пустота, которая требовала заполнения. Заполнения их жизнями.

Я поднял саблю над головой. Молча.

— Ре-е-ежь!!! — вырвалось из моей глотки. Это был не приказ. Это был спусковой крючок.

И острог взорвался.

— Ур-р-а-а-а!!! За Батю! — взревел Бугай, бросаясь вперёд, как носорог.

— Смерть!!! — визжал Захар, врезаясь в толпу врагов со своей стальной «рукой», кромсающей всё на своём пути.

Казаки, забыв про усталость, про раны, про численное превосходство врага, бросились в атаку. Это была уже не оборона. Это была бойня. Состояние аффективной ярости — это когда отключаются болевые рецепторы и инстинкт самосохранения, а мозг оставляет только одну функцию: уничтожать.

Я шёл в первом ряду. Я не фехтовал. Я рубил. Рубил руки, головы, ключицы. Каждый удар — за Тихона Петровича. Каждый выпад — за Степана. За Федьку. За Беллу. За каждый чёртов час, который я потратил на то, чтобы построить здесь хоть что-то живое.

Янычары дрогнули. Фанатизм столкнулся с безумием, и безумие победило. Они пятились, спотыкаясь о трупы, их строй ломался под напором «лысой» лавины, которая не хотела жить, а хотела убивать.

Я видел страх в глазах врагов. Настоящий животный страх перед демонами, в которых мы превратились.

— Никого не щадить! — орал я, разрубая очередного турецкого бедолагу. — В землю их всех!

Эта ночь не закончится рассветом. Она закончится либо нашей смертью, либо горой их трупов. И я сделаю всё, чтобы гора была повыше.

* * *

В сложных процессах, будь то бизнес, институциональная система государства или война, иногда наступает момент, когда прежняя логика перестаёт работать. Система теряет равновесие, и дальше возможны только два пути: быстрый распад или резкая сборка в новом качестве. Такой момент называют точкой бифуркации.

Смерть Ибрагима стала именно такой точкой.

Его тело, всё ещё с выражением удивления на лице, валялось в грязи безвольным мешком у ног мёртвого Тихона Петровича. Эта картинка прожгла сетчатку янычар похлеще лазера. Их «золотой мальчик», их несокрушимый ага, который вёл их за славой и трофеями, был убит, как самый обычный смертный.

Это нарушало их картину мира. Это ломало их скрипт.

Я видел, как дрогнул их строй. Нет, они не побежали сразу. Обстрелянные вояки так не делают. Но тот монолитный напор, тот фанатичный драйв, с которым они давили нас последние часы, вдруг исчез. Появилась заминка. Секундная пауза, когда мозг пытается обработать критическую ошибку: «Вожака нет».

И именно в эту секунду, в этот крошечный зазор между их растерянностью и нашей яростью, вклинился Карл Иванович.

— Все ко мне!!! — голос фон Визина, сорванный, но всё ещё мощный, как корабельный ревун, перекрыл стоны и лязг. — В клин!

Ротмистр, залитый кровью так, что его кираса стала бурой, поднял свой палаш. Он понял момент. Он, старый наёмник, кожей почувствовал запах страха, идущий от врага.

— В атаку! За Веру и Государя! Дави гадину!!!

Это был не красивый парадный маневр. Это был жест отчаяния. Рейтары, перемешанные с чумазыми, озверевшими «лысыми» из моего десятка, сбились в кучу. Мы не строились. Мы просто сжались в единый кулак, ощетинившийся железом.

— Вперёд!!!

И мы ударили.

Я оказался на самом острие. Не потому что я герой. А потому что я был в боевого исступления, и тормоза у меня выгорели ещё на стадии, когда я увидел рану Беллы.

Моё сознание сузилось до размера прицельной планки. Исчезли запахи, исчезли звуки. Осталась только механика.

*Входящий сигнал: * Белая шапка слева.

*Действие: * Блок саблей. Жёсткий, с оттягом.

*Ответ: * Выпад. Острие входит в горло.

*Результат: * Минус один.

*Входящий сигнал: * Тень справа. Замах.

*Действие: * Шаг вперёд, сокращение дистанции. Удар чеканом в лицо.

*Звук: * Хруст лицевых костей.

*Результат: * Минус два.

Я работал как автомат на конвейере смерти. Мой мозг отключил эмоции, оставив только чистую, звериную эффективность. Я не чувствовал усталости. Мышцы, наверное, рвались от перенапряжения, руки дрожали от отдачи при каждом ударе, но гормональный коктейль, который впрыснула в кровь моя эндокринная система, работал лучше любого