Красный падаван - Виктор Дубчек

— Не помнишь просто. В молодости обязательно надо сильно любить и сильно ненавидеть. Пока сильно любишь и сильно ненавидишь — остаёшься молодым. Ты вот старый стал. А мне ту гниль фашистскую жалеть — зазорно было бы. Давай-ка ещё чаю?

Комкор вскинул руку, посмотрел на часы.

— Нет, Алексей Гаврилович, извини: товарищ Карбышев должен бы на сегодня с процедурами закончить, пора нам с картами поработать.

— Да! — оживился Маслов. — А с Припятью он красиво придумал, согласись?

— Соглашаюсь, — покладисто согласился Рокоссовский, — хотя с авиацией всё-таки перестраховывается.

— Просто зенитки наши в действии ещё не видел.

— А ты себя вспомни в первые дни, — вставая, рассмеялся Константин Константинович.

— Это верно, — сказал Маслов, провожая начальство до дверей, — жаль только, что у самих нас пилотов-то так и нет.

* * *

— Сегодня нет — завтра будут, — внушительно произнёс полковник Ламтюгов, заправляя на место пустой левый рукав гимнастёрки. — «Ты хочешь сделать передовой свою страну в смысле поднятия её государственности, — подымай грамотность населения, подымай культуру своей страны, — остальное приложится».

— Товарищ Сталин, заключительное слово на совещании ЦК ВКП(б) в одна тысяча девятьсот двадцать третьем году.

— Молодец, Корнеев, — кивнул полковник, — политически растёшь, подчёркиваю: политически. Только «одна тысяча» не говорят — просто «тысяча».

— Есть просто тысяча, — браво ответствовал слегка уязвлённый молодец Корнеев.

Кожедуб улыбнулся про себя.

Лопоухий и правда оказался парнем замечательным, несмотря даже на склонность к зубрёжке. Но это ничего, просто складка такая — не особо-то противная. Бывают отличники — как жуки навозные: зубрят, суетятся, а «шарик» отбери — ничего от человека и не осталось.

Ну, Корнеев не такой, компанейский парень, правильный. Просто любит знать. Хотя новые машины — не освоит.

Черт его знает почему, а просто Кожедуб это чувствовал, он всегда чувствовал.

В себе-то Иван Никитович, мужик солидный, только за пару недель до начала войны сравнявший двадцать первый год, не сомневался ни капли. Он и всегда был такой: не сомневался. Вернее, ежели и сомневался, то не в своих собственных способностях. Ну, так вот просто: в других людях, допустим, поймут ли, оценят, отпустят ли наконец на фронт. А в себе — не сомневался.

Когда впервые новые машины увидал, сразу понял — он на них полетит. А они ему — покорятся. Хоть и выглядели те машины по-настоящему странно, а устроены были и того необычайнее. Впрочем, по-настоящему масштабы необычайности начали доходить до курсантов только в тот день, когда им представили инструктора по пилотажной подготовке.

Невысокий человечек с узкими губами и серым, очень-очень плоским лицом стоял перед строем в окружении сразу двоих — ага, как же — переводчиков. Впрочем, толмачеством эти на редкость дюжие парни тоже пробавлялись — инструктор по-русски не говорил. Его голос вообще звучал так, словно речь держалась под водой, и если в первый момент курсанты приняли было человечка за японца или китайца — а технику, соответственно, за продукт неведомой восточной науки, — то сиплые булькающие звуки приветствия сразу опровергли такое поспешное мнение.

Да и то сказать — с чего бы японским фашистам поддерживать СССР в борьбе с фашистской Германией, да ещё вступать со страной победившего социализма в военный союз?

Это был именно союз, в чём и заверил курсантов плосколицый инструктор по фамилии Аиаиуай. Имени у него не было вовсе, а называть щуплого пилота практически сразу начали, ясное дело, товарищ Ай-яй-яй. Впрочем, судя по чуть заметным ухмылкам переводчиков, подобное имятворчество оригинальностью не отличалось.

А вот сам товарищ Ай-яй-яй отличался, ещё как. Он был не с нашей планеты.

Никто ни разу не сказал этого курсантам прямо: «союзник» да «союзник». Но дураков среди них не водилось — отобрали действительно толковых, — и завораживающее слово «марсианин» прозвучало в казарме в тот же вечер.

Сам Кожедуб ещё некоторое время выражал скепсис: уж очень хотелось поверить в такое чудо, а он привык сопротивляться порывам, резонно полагая себя хозяином собственных страстей, но не наоборот. Сдался он на следующий день, когда из тонких уст товарища Ай-яй-яй прозвучало завораживающе-близкое — «космос».

Сладко ёкнуло под ложечкой.

Космос!

— Выход на СИД-аппарате в космос категорически воспрещён. Интегрированная система жизнеобеспечения в кабине пилота не предусмотрена. В общем случае воспрещается превышение личного биологического предела по высоте без использования полётного костюма.

— Что за полётный костюм? — поинтересовался Кожедуб.

— Ознакомление с устройством и функционалом скафандра по программе предусмотрено позже, — пробулькал товарищ Ай-яй-яй. — В настоящее время ваша подготовка сосредоточена на действиях строго в атмосфере. Две основные модели…

— Когда мы приступим к полётам? — прямо спросил Иван Никитович. — Страна воюет, мы должны быть на фронте.

— Кожедуб! — погрозил ему единственным пальцем на единственной руке полковник Ламтюгов. — Ежели остро не сидится, могу в пехтуру устроить рядовым.

— Не выйдёт, — дерзко сказал Иван Никитович, — я секретность подписывал. И я истребитель, между прочим.

— Ты пока не истребитель, ты пока пустое место. Без боевого опыта. «Между прочим».

— Товарищ полковник, а вы же говорили, что боевой опыт здесь как раз не важен? — примирительно заметил добродушный Корнеев.

Ламтюгов кивнул.

— Точно так. Вас отбирали по способности быстро адаптироваться к новым принципам ведения воздушного боя. Но что-то вот товарищ Кожедуб адаптироваться не желает.

— Виноват, товарищ полковник! — гаркнул товарищ Кожедуб, незаметно потирая ушибленные рёбра. Негодяй Корнеев ухмыльнулся и убрал локоть. — Желаю адаптироваться. Только когда мы к самим полётам перейдём?

— Отставить полёты. Машины в управлении предельно простые, с этим у вас проблем не предвижу. В качестве примера приведу: я вот справился.

Ламтюгов снова продемонстрировал ужасно одинокий палец. Увечья своего полковник, как всякий настоящий вояка, ни капли не стеснялся, но дело было не в увечье: если уж однорукий справился… Аргумент был железный, курсанты притихли.

— Вопрос в другом: массовое производство осваиваемой техники недоступно. Для умственно отсталых подчёркиваю: пока недоступно.

Он внимательно посмотрел на Кожедуба. Тот ответил взглядом честным и старательно пустым. Лётчики — молодой и старый — друг друга поняли.

— Машины предназначаются исключительно для специальных операций, — сказал Ламтюгов. — Стратегия и тактика применения отличаются существенно, подчёркиваю: существенно. Так что к полётам будут допущены только те из вас, кто в совершенстве освоит тренажёры.