Мастиф - Елизавета Огнелис

ведь не производят болванки — они отдают людям то, что по праву принадлежит каждому — здоровье и знание. Эти профессии изначально корыстные. А что отдает и получает таможенник? Ведь его долг не должен быть корыстным, он, чертов таможенник, за первым делом за порядком на границе должен следить, а деньги собирать — это задача почти второстепенная. Или кто-то что-то путает? А даже если и путает… да кому на самом деле нужна таможня? Соседской бабушке, наверняка…

Александр таможен на границе Судуйской области не ставил, зато в селе школу открыл, сам ходил в город — собирал учителей, рубил дома, чуть ли не насильно дарил корову, поросят; «волкодавовы» пахали поля — Мастиф не приказывал, только намекнул, а ребята сами догадались. Они же не армия, приказов не исполняют…

А про настоящую армию и говорить нечего. Они же чистая банда, в кристальном виде, они и думать не хотят, только получше убивать учатся…

Так и жили в Судуе две банды — бок о бок, можно сказать — плечом к плечу. Волкодавы Мастифа, крутой рукой наводящие порядок днем и ночью, бесстрашные, озверелые, любую проблему решающие резко и без права на ошибку. Поэтому и обращались к Мастифу в последнюю очередь — когда беда вставала поперек горла, ни вздохнуть, ни дух перевести. И другая банда — государственная, действующая тихо и тайно, потому что звери плохо выносят конкуренцию. Эти, вторые бандиты — они не решали ничего, они пытались вернуть порядок, который был удобен им.

Александр прекрасно понимал, что скоро новая власть догадается, что отбирать у людей — бесполезное и опасное дело. Гораздо удобней заставить их думать, что они, люди, так или иначе — должны сами отдавать свой труд. И только сто человек, сотня мужиков в огромной стране понимают, что нельзя ничего отдавать. Они не боятся взять в руки оружие, не боятся работы, не боятся глядеть в будущее из настоящего — через мушку прицела. Момент, в котором ты живешь — он и есть самый важный, и, насколько хватит мужества и упорства, если не дрогнет рука, патрон не даст осечки — столько и проживешь…

Летят листья с деревьев, кружатся в вихре, падают и замирают. Хорошее время — бабья осень. Не жарко и не холодно, амбары зерном ломятся, телята степенно идут с луга, отгуляли бока за лето. Поросенок как слон в загоне ворочается. А город — нищ и сер, оскалился провалами выбитых стекол, потемнел заборами и крышами. Везде, куда ни глянь — ковер свежих листьев. Мусор, а приятно. Как люди хотят жить без мусора? А если уж хотят, то надо тех, кто мусорит — к стенке, тогда и мусора не будет. А кто в городе не мусорит? Ну вот, не будет людей в городе — и всем хорошо станет. Всем, кто не в городе…

Спуск на площадь Конституции. Раньше вон в том доме, сейчас обгоревшем, жил токарь по кличке Белый. С крыши капает, туалет один на четыре семьи, полы проваливаются, мыши, отопление едва дышит. Два спиногрыза, жена-учительница, на заводе гроши платят, каждый день — тушенка с макаронами. Щеки у Белого к зубам прилипли, нос заострился, глаза впали — по две смены пахал парень. Зато имел вид на главную улицу города и бывший обком под боком. Хорошо, благодать… Где сейчас Белый? Пятистенок себе поставил, теперь старшему сыну ставит. Печь русская, печь голландская, жеребенок в конюшне, корова, два порося, три гектара земли, сад — маленький пока, пруд, в котором карпы с ладонь ходят. Стал Белый толстым, важным — не подойди. Жена к двум сыновьям уже третью дочку принесла — не боится бывший токарь нищету плодить…

Площадь. Вот здесь Наиль умер, вместе с братом. Не хватает мне тебя, думал Александр. Ухмылки мне твоей волчьей не хватает. Петька-Волчара тоже хорош, но нет у него нюха дикого, нет хватки железной. Вырвали волку зубы, долго нос в дерьме держали, чтобы нюх отбить. За мешок муки зверя уродом сделали. Вот он идет, глаза на грязной роже сверкают, рот открыл, оскалиться хочет, а во рту — дыра черная.

— Шашада! — заорал Петька. — Лошись! Шашада!

Его убрали первым. Именно убрали, потому что палили на площади Конституции только «псы» и «стачечники». Остальные — стреляли, с последних этажей, с чердачных окон, которые и разглядеть на здании бывшего обкома трудно, не только попасть. Аккуратно выбирали цели, замирали на мгновение, задерживая дыхание, ловя в снайперские прицелы мечущиеся на асфальте фигурки. Начали постреливать и с бывшего Центрального управления внутренних дел, и с телевизионной станции. Всего, наверно, стволов десять, но для тридцати человек внизу и это много.

— Хватит ворон считать, — возник ворчливый голос в голове. — Я вас прикрою. Наступайте. Вторая группа вместе с третьей тоже под огонь попала…

— Наиль? — прошептал Саша, а потом вскочил:

— Вперед, — заорал Мастиф, но никто не желал двигаться, все видели, что случалось с теми, кто просто голову поднимал.

— Я вас прикрою, вперед! Воины, вперед! Подняли жопы!

И Александр стал палить во все стороны, не целясь никуда специально, в белый свет, по верхам, одиночными. И действительно, огонь стих, а потом прекратился вовсе, словно Саша и в самом деле перестрелял невидимых снайперов.

— Пошли, пошли. Быро. Бери под руки. Мать. Блять. Суки. Пидоры, — мат все крепче, люди бегут, хватают оружие убитых, поднимают раненных.

— Сворачиваем около универмага, — командует Мастиф. — Направо. Все, наигрались. Пасти рвать теперь буду…

Домой он вернулся не просто злой. Бешенный. Тридцать пять парней легло — ни за что, ни за понюшку. Чеченцев, говорят, видели на центральной площади. Висят все четверо, ногами вверх, лиц не видно, не понять — живые еще или нет. Группа Ильдара попала под обстрел. Все уцелели — кроме татарина. Макушку бритую пулей проборонило, долго еще мычал, помирать не хотел.

— Помощь надо собирать, — убеждал Полкан на совете в квартире Наиля.

— Надо, — поддержали его многие. — По деревням идти. Что мы, самые крайние?

— Крайнее не бывает, — прошептал Мастиф, поднял побелевшие глаза на товарищей. Все затихли, даже дышать перестали. Ждут, верят, надеются.

— Вы ко мне пришли не для того, чтобы помощи просить, — проговорил он тихо, захлебываясь спертым дымным воздухом. — Вы сами свою помощь предлагали. Никого из вас я не просил… И сейчас не попрошу… Мне насрать на остальных… Пусть живут как хотят. Но если меня тронут — берегись, башки не сносить… Пришли ко мне на «усадьбу» спецназовцы — получите всемеро, в сто раз, в тысячу. Все, кто