Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

машине, он был предсказуем. У него был адрес. Была пуповина, за которую его можно было дёргать. А вы её перерезали, — он поднял на меня глаза, и в них не было упрека, одна холодная тревога. — Вы выпустили джинна из бутылки. Без привязи к хабу, без машины, которую надо стеречь, Радулов стал опаснее. Ему больше нечего защищать и нечего терять. Он свободен, зол, и где-то рядом. Уже не за тысячи вёрст.

Картина сложилась. И от этой картины в кабинете стало холодно.

Духи замолчали. Доклад был окончен, и в кабинете повисла тишина, в которой каждый переваривает услышанное. Я дал ей повисеть. Потом перешёл в наступление, ради которого, на самом деле, всё и затевал.

— Теперь моя очередь, Игнатий, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Вчера вы пришли ко мне с ультиматумом. Он стоял на одном простом доводе. Вы сказали, что мой Пакт разорван. Что духов у меня раз-два и обчёлся, и тех выжали, потому защитить мать в Муроме мне нечем. И единственное спасение для неё, мол, ваш московский бункер. Так?

— Так, — сказал Серебряный, уже понимая, к чему я веду.

— А теперь оглянитесь, — я обвёл рукой кабинет. — Пакт цел. Все вернулись. Перед вами пятеро древних Хранителей, старше вашей Канцелярии, старше всей вашей Империи, вместе взятой. И они стоят на охране моей матери. Не по приказу, а по своей доброй воле. Скажите мне, Игнатий, какой ваш московский бункер, какой имперский контур перекроет эту защиту? Назовите. Я подожду.

Серебряный молчал. Я видел, как он лихорадочно ищет ответ и не находит. Его вчерашний довод, такой железный и неоспоримый, рассыпался у него в руках в прах. Пятеро древних духов перевешивали любые имперские контуры, и он, чующий их силу лучше меня, понимал это яснее всех.

И вот тут с него слетела маска.

Я никогда не видел Серебряного таким. Этот человек, про которого говорили, что у него ни одной лишней эмоции, что он выдаёт сведения по капле и не повышает голоса ни при каких обстоятельствах, вдруг вскочил с кресла, и его лицо пошло пятнами.

— Да вы упрямый баран, Разумовский! — рявкнул он, и от его крика дрогнули стёкла. — Упёртый, самовлюблённый баран! Вы хоть понимаете, с чем играете? Радулов на свободе, он рядом, он потерял всё и ему нечего терять! А вы тут козыряете своими духами и тешите своё самолюбие! Вы готовы поставить под удар её жизнь, лишь бы доказать мне, что вы тут хозяин! Это не храбрость, это эгоизм! Вы прикрываетесь матерью, чтобы потешить собственное эго!

— Эго⁈ — я тоже нахмурился, шагнув ему навстречу. — Это вы про эго мне говорите? Вы, который хочет запереть больную женщину в государственном сейфе и поставить на ней бирку «артефакт»? Я её сын! Я вытащил её из ада голыми руками, пока вы решали, как удобнее её конфисковать! И я не отдам её в новую клетку, ни вашу, ни чью!

— В клетку, которая её защитит! — заорал он в ответ. — Дурак! Слепой дурак! Я пытаюсь её спасти!

Воздух в кабинете звенел, духи ощетинились, искры пошли по шерсти Ррыка. Мы стояли друг против друга, два взрослых мужика, и орали в голос, и я в его крике слышал уже не чиновника.

Сквозь ярость переигранного на своём поле игрока в нём прорывалось другое. Страх. Настоящий, личный страх за эту женщину, которую он когда-то знал и которую теперь не мог спасти от меня, спасающего её по-своему.

Он бесился не оттого, что я его переиграл. Он бесился, потому что за этой женщиной у него стояло что-то своё, давнее, из той жизни, о которой он никому не рассказывал, и он не мог достучаться до меня, заслонившего её собой.

И от этого понимания мне стало тяжело орать дальше.

И в это время, на пике, пронзительно зазвонил телефон.

Мы оба осеклись.

Звенело у Серебряного, во внутреннем кармане пиджака. Магистр запнулся, осёкся. Злость на его лице сменилась напряжением. Он вынул аппарат, незнакомой мне казённой модели, и глянул на экран.

Я увидел, как он переменился в лице.

Краска отлила, пятна ярости сошли, губы поджались. Он смотрел на высветившийся номер так, как смотрят на то, чего не ждали и чему не рады. Вся его недавняя ярость мгновенно испарилась, уступив место собранному, напряженному вниманию человека, которому звонят сверху, оттуда, откуда не отмахнешься.

— Прошу прощения, — бросил он мне сухо, уже другим голосом, и отвернулся к окну, прижав трубку к уху. — Серебряный слушает.

Я стоял за его спиной и не уходил. В моем кабинете он мог соблюдать какие угодно приличия, но это был мой кабинет, и я не собирался выходить за дверь.

— Да, — сказал Серебряный в трубку. — Да. Я понимаю, — пауза. Он слушал, и я видел, как с каждым словом, доходящим до него оттуда, плечи его напрягаются всё сильнее. — Но, ваше… да. Да, я понимаю. Ситуация под контролем, я как раз нахожусь… — его оборвали. Он замолчал, слушая. Брови сошлись, на скуле дернулся желвак.

Я не слышал, что ему говорят. Но я видел его спину, а спина человека порой честнее лица. Эта прямая, всегда несгибаемая спина магистра на моих глазах каменела и было в ней что-то от человека, на которого медленно, неотвратимо опускается груз, который не сбросить. Кто бы ни был на том конце, он ломал волю Серебряного. И магистр не мог этому противопоставить.

— Но это против всякого… — начал он было, и снова осёкся, оборванный. Долго слушал. Потом выдохнул, и в выдохе была капитуляция. — Как скажете.

Он еще постоял у окна, спиной ко мне. А когда заговорил снова, в его голосе была горечь.

— Он здесь, рядом, — сказал Серебряный в трубку, не оборачиваясь. — Стоит у меня за спиной и слушает, можете не сомневаться, — пауза, короткий злой смешок. — А знаете что? Вот вы ему сами это и скажите. Он тут уперся и меня не слушает. Может, вас послушает.

И он повернулся ко мне.

Лицо его было серым, на нём боролись досада и какое-то мрачное, почти злорадное любопытство. Он молча протянул мне черную казенную трубку.

Я взял её, не понимая, кто на том конце. Кто способен в одну минуту сломать волю магистра Канцелярии и заставить его передать трубку противнику. Я поднес её к уху, настороженный, готовый к новому удару.

— Алло, — сказал я.

Голос, который мне ответил, оказался совсем не тем, какого я ждал. Мягкий, интеллигентный, с той особой старомодной любезностью, какая бывает у очень воспитанных и очень немолодых