Иным путем - Александр Харников

– Это понятно, – сказал Васильев, – но скажите, Коба – при чем тут чиновники и офицеры?

– А при том, – ответил Коба, – что чиновники младших классов и обер-офицеры, без которых вообще невозможно существование государства, получают оклад меньше месячного заработка квалифицированного рабочего-металлиста, и не каждый день едят досыта. Отсюда среди них и рождается мздоимство и казнокрадство. Буржуазия платит им деньги, а они за это выполняют ее волю, что, конечно, не исключает стремление капиталистов к непосредственной политической власти. Работая не на государство, а на класс хозяев, эти самые чиновники и создают то самое «чиновничье засилье», на которое вы собирались пожаловаться императору.

Тут надо менять многое. И мы в этом тоже поучаствуем, но не напрямую, а через бесцензурную рабочую печать, разоблачая их темные делишки. Поверьте мне, в России есть люди, которые с интересом прочтут такие статьи и примут соответствующие меры. Поэтому аморфное требование борьбы с чиновничьим засильем я бы поменял на просьбу навести порядок в государственном управлении и освободить чиновников от денежного влияния хозяев, заставив их выполнять свой служебный долг.

– Возможно, вы и правы, товарищ Коба, – немного подумав, сказал Карелин, – и сами по себе чиновники не испытывают к рабочим злых чувств. Думаю, что так мы и запишем, добавив эти слова к вступительной части.

– Теперь, – сказал Коба, разворачивая на столе лист бумаги, – давайте перейдем к рассмотрению непосредственных требований, то есть вашей «программы пяти».

Товарищ Варнашев, вы при обсуждении будете у нас секретарем. Вот, возьмите бумагу и карандаш и записывайте нашу измененную программу.

В первом параграфе, именуемом «Меры против невежества и бесправия русского народа», у вас сперва идут требования буржуазных свобод: свобода и неприкосновенность личности, свобода слова, свобода печати, свобода собраний, свобода совести в деле религии. Но при этом надо понимать и то, что, к примеру, свобода и неприкосновенность одной личности заканчивается там, где начинаются свобода и неприкосновенность другой личности. И интересы общества в целом, свобода слова и свобода печати, не должны превращаться в свободу лжи и клеветы. Свобода собраний не должна оборачиваться произволом толпы, а свобода совести в делах религии не должна становиться свободой для разных сект изуверов и извращенцев. Как учит диалектика, у каждой свободы есть обратная сторона, и капитал, используя свой денежный ресурс, может обратить добро в его противоположность.

Поэтому требовать надо не декларации самих этих свобод, а издания законов прямого действия соответствующей тематики, не допускающих произвольного толкования. Вместе с равенством всех без исключения перед законом и ответственностью власти перед законом это и создаст требуемую вами гарантию законности управления.

– Разумно, – сказал Карелин, – я «за».

Кузин и Варнашев кивнули, а Васильев, все более красневший после слов Кобы – ибо строки про либеральные ценности в программу были вписаны лично им, – неожиданно прокашлялся и спросил:

– А как быть с возвращением всех пострадавших за убеждения?

– А убеждения – они ведь бывают разные, – ответил Коба, – с иными убежденными ни вы, ни я и рядом не встанем. Надо понимать, что выдвигать можно только такие требования, которые принесут пользу для рабочего движения и могут быть исполнены государством без ущерба для своей безопасности. Кроме борцов за права рабочего класса, убежденными в своей правоте являются националисты всех мастей и самые отъявленные террористы. Требование их освобождения является как нарушением моего соглашения с императором, так и противоречит политике партии большевиков, провозгласившей пролетарский интернационализм и отказ от террора.

– Тут, Иван Васильевич, действительно, как-то помягче надо, – сказал Карелин, – и амнистия должна быть только для тех, кто боролся за права рабочих и не совершал насильственных преступлений.

– Если возражений нет, то так и запишем, – сказал Коба и после паузы, подтвердившей отсутствие возражений, продолжил: – К требованию общего и обязательного народного образования за государственный счет необходимо добавить и требование всеобщего доступного бесплатного государственного медицинского обеспечения. Вопрос о создании Министерства здравоохранения муссируется вот уже двадцать лет, а воз и ныне там. На этом с параграфом первым всё. Возражения есть?

– Нет, – сказал Варнашев, – возражений нет. Это хорошо, что вы, товарищ Коба, вспомнили про медицину. У нас это как-то из головы вылетело. Если что случится со здоровьем, то на докторов денег не напасешься.

– Параграф второй, – сказал Коба, – «Меры против нищеты народа». Ну, тут я не совсем согласен с пунктом, где говорится об отмене косвенных налогов. Это требование целиком и полностью в интересах буржуазии. При капитализме товар в лавке продается ровно за ту цену, какую может уплатить покупатель. Если завтра отменят все акцизы и сборы, то цены в лавках не снизятся ни на копейку. Просто капиталисты станут еще богаче, а государство еще беднее. Вместо этого для снижения цен необходимо требовать разрешения на развитие рабочей потребительской кооперации с целью составить конкуренцию лавочникам. А также добиваться запрета фабричных лавок и выдачи зарплаты расписками.

– Я «за», – сказал Карелин, – от кооперативной лавки и отмены расписок пользы будет, действительно, куда больше, чем от отмены этих самых косвенных налогов. Причем облагают ими, как я слышал, в основном дорогие вещи, рабочим совершенно ненужные, да еще водка, которая им прямо вредна.

– Что касается требования введения прямого прогрессивного подоходного налога, – продолжил Коба, – то есть сомнения, что надо требовать именно прогрессивный налог. По опыту тех стран Европы и Америки, где такой налог уже введен, известно, что капиталисты всеми силами уклоняются от его уплаты, нанимая для этого умных и хорошо знающих законы адвокатов. Они так насобачились защищать интересы своих богатых клиентов в суде, что зачастую выходит так, что миллионер платит налогов меньше своего секретаря. Необходим единый плоский подоходный налог в десять или пятнадцать процентов, при котором богатые будут платить в казну, если учесть разницу в доходах, намного больше бедных.

– Товарищ Коба, – удивленно спросил Карелин, – а где вы нахватались всей этой премудрости? Я о таком никогда и не слышал?

– В «Новой Голландии», – с улыбкой ответил Коба, – там еще не того нахватаешься. У ее обитателей богатая библиотека, ну а кроме того, там встречаются весьма разносторонне образованные люди, как среди персонала, так и среди спецконтингента. Главное – не теряться. Хотите, товарищ Карелин, я устрою вам там пансион на пару недель с целью повышения образования? Научитесь очень многому.

Карелина на мгновение прошиб холодный пот. Из-под личины немногословного и, казалось, мешковатого кавказца на мгновение выглянул вождь и опытный политический боец. Это не завораживающий, как античная сирена, своими гипнотическими речами отец Георгий Гапон, за словами которого часто ощущалась пустота. Тут все наоборот. Видимость самая скромная, речи не завораживают, а убеждают фактами. Но произносит их лидер, который неколебимо верит в то, что делает.