Программа. Идентификация - Сьюзен Янг

– Вижу, ты опять на папиной машине, – сказала я, когда мы уже ехали.

– Я ее угнал. Ему не нравится, когда я ее беру. Что-то мне подсказывает, что он и раньше этого не одобрял. Скрепя сердце задабривал меня после Программы.

Я сцепила руки на коленях, не зная, надо ли заводить разговор о нашем прошлом романе. Нитка от моей блузки так и осталась у Джеймса на мизинце.

– Куда едем?

– Есть одно место, вчера нашел. Оно… идеальное. Хотел кому-нибудь показать, но, черт, у меня же нет друзей.

– Может, благодаря твоему уникальному характеру?

Он засмеялся.

– Да ладно, Слоун, я вовсе не так уж плох!

– Ты ужасен.

Джеймс перестал улыбаться и вроде бы задумался. Мимо проносились поля и пастбища.

– Не люблю, когда меня обижают, – сказал он. – С детства со мной такое. Должно быть, это как-то связано с уходом моей матери – пусть даже я не знаю, как именно, – но мне проще держать людей на расстоянии, не давая себя задеть.

– Брэйди ты, однако, открылся, – тихо сказал я. Меня Джеймс тоже допустил к себе.

Он кивнул:

– А теперь той дружбы нет, и от этого больно. Знать, что у меня что-то было, а теперь нет, – как дыра в груди. Иногда кажется, эта боль способна меня убить.

Да, это беспричинная пустота, которую не заполнить. Я уже убедилась, что Релм прав: одно-два сохранившихся воспоминания могут довести до безумия.

Джеймс тяжело вздохнул и включил радио.

– Ты портишь все веселье, Слоун. Поездка задумывалась как развлекательная.

– Ты прав. – Я уселась поудобнее и некоторое время смотрела на Джеймса. Мне нравилось непринужденное, спокойное выражение его лица, особенно теперь, когда я знала, что в нем есть и мрачные стороны. Может, эту мрачность уравновешивает живущая в нем неистовая любовь?

Которую он когда-то питал ко мне.

Джеймс свернул на двухполосную дорогу. Я снова обратила внимание на шрамы у него на руке и рассеянно провела по ним указательным пальцем. Джеймс резко втянул воздух.

– Извини, – я убрала руку. – Я просто не понимаю, откуда они такие.

– Ничего, – сказал он. – По возвращении я спрашивал, а отец ответил – у меня там было уродливое тату, в Программе вывели. Скажи, странно? Зачем-то вывели рисунок тушью с моего тела. Знать бы заранее, так я бы для них на заднице нарочно послание наколол.

– Или графику.

Джеймс засмеялся, глядя на меня, будто старался что-то понять.

– Знаешь, а приятно, когда ты меня так трогаешь.

В животе стало щекотно, но Джеймс уже отвернулся к дороге. Слегка дрожащими пальцами я снова потянулась к шрамам и принялась легонько их обводить.

Его плечи расслабились, губы смягчились в улыбку. Кожа была горячей и гладкой, и я подумала – наверное, раньше мне нравилось к нему прикасаться. Я подалась к Джеймсу и нежно поцеловала туда, где шрамы, после чего выпрямилась и уставилась на дорогу, переполняемая желанием.

– Поцеловала, теперь все заживет.

Стояла тишина, пока Джеймс не ответил:

– Да, теперь все заживет.

Пульс у меня уже почти не частил, когда Джеймс остановил машину у травянистого холма. Он выключил мотор и потянулся на заднее сиденье за одеялом.