Первая кровь - Игорь Черемис

Есть много других способов озолотиться. Можно умыкнуть – ну или честно своровать, с разделом прав – «Тетрис» у Пажитнова и свалить на благословенный Запад. А там найти инвесторов и считать прибыль, которая будет постоянно капать на счет до появления более продвинутых компьютеров и игрушек. До нулевых «Тетрис» точно будет вне конкуренции. Я как-то читал историю лицензирования этой игрушки – там был настоящий шпионский детектив с бездарным разбазариванием социалистической собственности, действие которого развернется совсем скоро, буквально в следующем году. Пользуясь своими знаниями, я могу оказаться первым в очереди и снять все сливки.

Я несколько минут покатал в уме идею скорого отъезда на Запад, и отбросил её как слишком сложную для апреля 1984-го. Через год или два это будет много проще, а сейчас ещё слишком сильна традиция наказывать перебежчиков по всей строгости закона – ну или не его самого, а родных и близких, если компетентные органы по каким-то причинам не могут добраться до виновника переполоха. Я не хотел неприятностей своим родителям; помнится, у шахматиста Корчного даже сына посадили – на всякий случай. Времена сейчас, конечно, травоядные, но у системы имелось немало способов испортить жизнь врагам трудового народа. Вроде как раз в эти годы академик Сахаров в Нижнем – вернее, в Горьком, конечно – активно сражался за своё право нести всякую чушь. И кто-то прямо сейчас думал о том, чтобы лишить гражданства и созданного им театра худрука Таганки Любимова, причем заочно, поскольку сам худрук уже года два обитал где-то за границей. И такой судьбы я не хотел, хотя и понимал несоразмерность уровня Сахарова или и первокурсника какого-то занюханного института. Меня, скорее всего, просто походя прихлопнут – и никто этого не заметит. Травоядные времена совершенно не предполагают травоядных методов борьы со злом. Расстрел сейчас считался вполне приемлемым способом наказания.

К тому же просто так оказаться в мире чистогана и загнивающего капитализма в 1984 году было сложно, хотя, разумеется, ничего невозможного в этом не было. У меня были смутные воспоминания о туристических путевках, которые можно было получить по профсоюзной линии, но чаще всего такое случалось только в кино. В реальности на океанском лайнере из комедии Гайдая должен был поплыть не скромный экономист треста «Гипрорыба», кто-то из коллег Козлодоева по преступному ремеслу. Правда, всегда оставались варианты простого и незатейливого побега – они включали преодоление приграничных укреплений и прочие шпионские штучки, но я не считал, что готов к подобным экспериментам над собой. Тем более что один из вариантов развития событий в этом случае предусматривал смерть несчастного беглеца.

В общем, идею эмиграции я отбросил, как утопическую. Но про Пажитнова зарубку в памяти оставил – надо будет его найти и договориться с ним о возможной концессии, лишним это точно не будет. Мало ли как жизнь повернется.

Полностью посвятить себя третьему варианту, то есть предаться блаженному ничегонеделанию и лишь считать бабло, мешало одно обстоятельство. Участие в будущем переделе собственности было сродни войне – и не только по числу жертв этого передела. Я слышал рассказы о людях, которые сумели вовремя спрыгнуть, сохранить какой-то кэш в уцелевших зубах и пальцах и счастливо прожить остаток жизни в тропической стране. Но я не был уверен, что смогу учесть все вводные, купировать все угрозы – и сделать это в нужный момент. Во время войны промедление смерти подобно: стоит чуть замешкаться – и ты уже труп.

К тому же для войны всегда и во все времена нужны были три вещей – деньги, деньги и ещё раз деньги. Но как раз денег у меня не было – в институте я как-то ужимал свои потребности до размеров невеликой стипендии и нерегулярных переводов от родителей, потом постоянно работал, чтобы было, что поесть и во что одеться. У меня никогда не было капиталов и больших заначек, а истории о том, как в перестройку народ из ничего делал миллионы, я считал выдумками. Гораздо больше доверия у меня было к рассказу одного знакомого о том, что будущего олигарха Ходорковского – он как раз сейчас служил комсоргом в соседнем институте – вызвали в райком партии и выделили ему от щедрот полмиллиона деревянных наличкой с наказом превратить их в нечто весомое. А полмиллиона сейчас это просто писец как много. Собрать такую сумму я не смогу никогда, даже если раздену в преферанс всю нашу общагу и научу играть Дёму, чтобы деньги его папы шли не на водку и девок, а на благое дело.

Я немного помечтал о том, как в каком-нибудь темном переулке поздно вечером караулю Ходорковского после визита в райком – ну а там как в известном фильме, бритвой по горлу и в колодец. Впрочем, можно и так оставить, поскольку в этом времени нет натыканных везде камер наблюдения, а от случайных свидетелей я поберегусь.

Правда, все варианты моих метаний меркли перед очень вероятной службой в армии. В восьмидесятые советское государство было достаточно сильным, чтобы неукоснительным образом выполнять свои желания; это касалось, в том числе, и призыва на военную службу, откосить от которого было можно, но сложно и дорого. Четвертый год шла Афганская война, к тому же до призывного возраста добрались внуки немногочисленного по понятным причинам военного поколения. Поэтому военкоматы гребли всех – в том числе и студентов, которые от остального призывного контингента отличались тем, чтобы были оторваны от родни и сконцентрированы в одном месте, что было очень удобно. Я помнил, как мои одноклассники обсуждали институты, из которых точно «не загребут», но позже узнал, что угадать было невозможно – списки вузов с «броней» часто менялись, видимо, чтобы никто не ушел обиженным. И служить отправлялись все – даже заядлые пацифисты, не сумевшие вовремя озаботиться «белым билетом». Закончилась эта вакханалия как раз к тому моменту, когда мой курс получил диплом, а следующая волна накатила лишь в середине девяностых – но к тому времени я уже вышел из призывного возраста.

Нашему потоку заборостроителей повезло. Тех, кто был на год старше, призвали почти всех – кто-то рассказывал мне, что в некоторых группах второго курса занимались – вернее, прямо сейчас занимаются – одни девчонки.