Второй Шанс 2 - Аргус

— Верю. Но ты, после загадочной амнезии, стал совсем другим человеком. Скажу тебе честно, тот — прежний Саша — мне абсолютно не нравился. Он был какой-то скользкий и мутный, ты уж не обижайся за мою прямоту. И я даже обрадовалась, когда вы расстались год назад.

— Что же, откровение за откровение. Я вообще не понимаю, что Катя нашла в том прежнем Саше. Чем больше я о нем узнаю, тем меньше он мне нравится, — вздохнул юноша.

— А потом, — продолжила Мария Сергеевна, — случилась эта авария и появился новый Саша.

— Лучше или хуже старого?

— Дело не в том, кто лучше, а кто хуже. Просто другой. И, что больше всего меня беспокоит, совсем взрослый. Я и сама — взрослая женщина — иногда чувствую себя, рядом с тобой, неуютно, словно ты… как бы это правильно выразиться. Словно ты значительно старше. Только не обижайся, пожалуйста. Но вот так я чувствую.

— И почему Вас это беспокоит?

— Я беспокоюсь за Катю. Она же, в сущности, еще подросток! Всего шестнадцать лет! А ты, по своему развитию, очень сильно ее обогнал, — вздохнула Мария Сергеевна.

— И что в этом плохого?

— Я очень боюсь, что она, точнее ее детская наивность, тебе быстро надоест и тебя потянет к более зрелым и опытным, во всех отношениях, женщинам!

— Это почему?

— Потому что с ней тебе станет скучно. Или давай по-другому. Я видела таких вундеркиндов как ты! Которые сильно обгоняли в своем развитии своих сверстников. Многие из них вспыхивали как яркие свечи, но также быстро сгорали ничего не добившись. И это было трагедией не только для них, но и для всех их близких! То что удивляло и поражало в детях, у взрослого человека выглядит уже обычным и банальным. И тогда эти несостоявшиеся гении начинают обвинять в своих неудачах всех вокруг, и, в первую очередь, самых близких им людей.

— Я Вас понял! — усмехнулся Старик-Саша. — Давайте я отвечу по порядку. Первое, мне не нужны ни более опытные, ни более зрелые женщины. Если мы с Катей чего-то не умеем и не знаем, мы сами научимся и познаем это все вместе! И это гораздо интереснее, как мне кажется! А что касается вундеркизма, то я себя таковым не считаю. Да, у меня есть какие-то способности, но это не означает, что я должен ими кичиться на каждом углу! И еще. Я никогда не обижу и не подведу Катю!

— Ну хорошо! — вздохнула мама Кати. — Будем надеяться на лучшее. Саша, в пятницу я тебя выписываю, а в понедельник ты идешь в школу.

— Спасибо Вам большое, Мария Сергеевна! А упражнения мне можно делать?

— Я бы повременила пару недель! А вот прогулки тебе очень были бы полезны! Все, иди в палату, меня другие пациенты ждут, — и она проводила юношу до дверей перевязочной.

Старик-Саша вернулся в палату и принялся продумывать стратегию своего поведения дальше. Можно было, конечно же, закосить под вундеркинда. Он вспомнил, что в те время, в смысле в эти, это явление было очень распространено по всей стране. Дети оканчивающие школу досрочно, и поступающие в высшие учебные заведения, были не редкостью. Но правда была и в другом. Мало кто из них, повзрослев, становился таким же знаменитым, каким он или она были в детстве.

«Нет, такая дешевая популярность мне совсем не нужна! — решил он. — Буду придерживаться первоначальной линии поведения — ставить опыты и выдавать изобретения под прикрытием отца Кати. Изобретения, которые делает академик, это совсем другое, нежели сомнительная популярность обычного школьника. Кто со мной будет считаться? Другой вопрос — как монетизировать эти изобретения так, чтобы не довольствоваться разовыми выплатами или копеечными процентами от разработок, а получать настоящие большие деньги⁈ Итак! У нас тысяча девятьсот шестьдесят седьмой год! И, кстати, это я попал удачно! Сейчас в СССР, в самом разгаре, реформа Косыгина-Либермана! Началась она, если мне не изменяет память, в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. Либерман — профессор из Харькова — предложил реформу управления, которая не посягая на директивную экономику, расширяла самостоятельность предприятий, предоставляя им возможность распоряжаться прибылью и предусматривала механизмы материального стимулирования производителей в результатах и качестве труда. В принципе, это была попытка компенсировать тот вред, который принесло уничтожение артелей Хрущевым. Это значит, если создать хозрасчетное предприятие, при академическом институте, там можно будет назначить себе: и хорошую зарплату, и премии! При этом легально получать отличные деньги! Но нужно торопиться! В начале семидесятых реформу прикрыли!»

Глава 3

Сексуальная революция и стринги

После обеда, в больничную палату вошла Катя. Она даже домой не заходила, а пришла прямиком из школы. На ней ладненько сидела школьная форма: тёмно-коричневое шерстяное платье и в тон ему фартук, а для торжественности — ослепительно белый воротничок и манжеты. На груди, в области сердца, комсомольский значок с изображением вождя. Ну и завершал образ взрослой школьницы «кожаный» портфель… из дерматина. Ну а как без него.

— Катенок, я так рад тебя видеть, — юноша обнял свою подружку и ласково поцеловал, — ты хоть пообедать успела?

— Да, в нашей столовке, — ответила девушка небрежно. — Брось, Саш, обо мне не беспокойся. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо! Твоя мама сняла мне швы, и сказала, что в пятницу меня выписывают, а в понедельник уже в школу. И порекомендовала побольше гулять. Я чего-то волнуюсь.

— Тогда идем погуляем в больничный парк и поговорим, — предложила девушка, — полчасика. Ты еще совсем слабый. А потом будем делать уроки! А чего ты волнуешься?

Они вышли в большой парк, кои в те времена имелись при любой больнице. Светило нежаркое сентябрьское солнце, ненавязчиво пробивающееся сквозь густые кроны могучих тополей. Взявшись за руки, влюблённые поозирались по сторонам и медленно побрели по пустым дорожкам, так как большинство больных в это время предпочитали послеобеденный сон.

— Так что тебя беспокоит? — Катя с нескрываемым любопытством взглянула на раненого кавалера. — Только не говори, что боишься двоек нахватать.

— Да нет. Я не про двойки. Я больше про коллектив. Как меня там в классе примут? Я же никого там не знаю!

— Ты знаешь меня! Остальное не важно!

— Было бы всё просто, если бы не было так сложно, —