Двадцать два несчастья. Том 7 - Данияр Саматович Сугралинов

меня? Заглянув в комнату, я обнаружил, что Валера спит, уютно свернувшись калачиком на моей кровати, а Пивасик в своем гнезде, то ли рассорились, то ли просто отдыхают по отдельности. Я торопливо бросил портфель с документами, сел в машину и поехал к больнице, на ходу раздумывая, где искать беглеца. В то, что он мог уйти далеко, я не верил, потому что слишком слаб и мал, как и в то, что его могли забрать, так как и Витек, и Райка находились в КПЗ у Стаса.

И тут на мой телефон снова раздался звонок. Я принял вызов, номер был неизвестный, звонила какая-то женщина, и голос ее был мне не знаком.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич, — сказала она строгим, хорошо поставленным голосом, от которого сразу хотелось вытянуться по стойке смирно.

— Здравствуйте, — осторожно ответил я, — слушаю вас.

— Меня зовут Валентина Ивановна…

— Слушаю вас, Валентина Ивановна, — сказал я, недоумевая, кто же это.

— Я завуч моркинской школы, — сказала она и, судя по тому, что голос чуть потеплел, усмехнулась. — Вы Борю Богачева знаете?

— Борьку? — удивился я. — Конечно, а вы что, знаете, где он?

— Да вот он в школу к нам пришел и заявил, что хочет учиться. А уже все уроки давно закончились. И куда его девать? Не знает, откуда он, и адреса своего не знает, только сказал, что дядя доктор Епиходов — его друг. Так я вам сразу и позвонила.

— Сейчас буду, — сказал я, разворачивая машину. — На какой улице находится школа?

Мне продиктовали адрес, я забил его в навигатор, но тот, как обычно в этих чудных краях, не работал. Впрочем, я примерно помнил, где находится эта школа: издали видел, когда мы ехали к поселковому совету. Поэтому я немного поплутал, но потом все-таки подрулил туда, куда надо. Охранник меня пропустил, видимо, его заранее предупредили.

Я поднялся по гулким пустынным коридорам на второй этаж. Школа в Морках была хорошая, светлая, оборудованная по самому последнему слову. Как мне посоветовал охранник, я дошел до того класса, который был единственный открытый, и заглянул.

В классе у доски сидела женщина, довольно немолодая, полная, в строгом темно-синем платье с коричневой клеткой. Волосы ее были собраны в узел, а на носу сидели очки. Она посмотрела на меня вопросительно.

— Здравствуйте, — еще раз сказал я и представился. — Я Епиходов, Сергей Николаевич, пришел за Борькой. Это мне вы звонили.

И тут из-за парты высунулась всклокоченная голова, и Борька радостно закричал:

— Дядя доктол, дядя доктол, а я тутоцки!

— Борис, — сказал я, глядя на него строгим взглядом. — А почему это ты сбежал из больницы? Нехорошо поступаешь.

— Так я зе уциться хоцу! — закричал Борька и на всякий случай добавил: — А в больнице я узе не хоцу, там уколы больно ставят и каса невкусная. И с пенкой!

Я перевел взгляд на учительницу, и Валентина Ивановна с доброй улыбкой пояснила:

— Представляете, Борис пришел сейчас к нам и сообщил, что собирается здесь учиться. Причем сказано это было самым категорическим тоном. Я сразу позвонила вам.

— Боря, а почему ты вдруг решил идти в школу? — улыбнувшись, поинтересовался я.

— Да вот у нас в палате был длуг, длузаня мой, Килиеська, и он уцится в пелвом классе, весь вазный такой. Я ему сказал, что буду воспитывать Пивасика и уцить его стихи, и цтобы он не лугался, — начал пояснять Борька. — А Килиеська говорит: «Как зе ты мозешь уцить Пивасика, если ты сам дазе буквы не знаесь?» А я знаю букву «А» и букву «О»! «О» — это такая, как бублик, а «А» — вот!

И Борька показал руками букву «А».

— А остальные-то буквы я не знаю. И я понял, цто мне надо идти уциться. А тут тетя Поля плинесла одезду, я оделся и посел. Килиеська мне лассказал, куда идти, и я плисел в сколу, а тут тетя уцительница не хоцет, цтобы я уцился…

Он надулся и посмотрел на меня умоляющим взглядом.

— Дядя доктор, ты зе меня любись? Скази ей, цтобы она взяла меня в сколу!

Мы с Валентиной Ивановной переглянулись, на ее губах мелькнула улыбка.

— Борька, — сказал я самым что ни на есть педагогическим голосом, — послушай, тебе только пять лет. В школу берут с семи или с шести с половиной. Поэтому тебе надо еще подготовиться, а потом ты придешь вместе со всеми детьми и будешь тут учиться. Да и на учебу берут с первого сентября, а уже вон смотри, сколько времени прошло.

— Ну и цто⁈ — возмутился Борька. — Я сейцас хоцу уциться. Ну возьмите меня. Ну позалуйста! Я буду оцень холошо себя вести, я буду тихо сидеть, я буду вам полы мыть и доску вытирать, я все-все буду делать. Только возьмите меня уциться!

Валентина Ивановна аж челюсть уронила от такого напора.

— Послушай, Борька, — сказал я, — ты еще болен. Я, как строгий дядя доктор, тебя еще не выписал, и ты не можешь сейчас ходить в школу, потому что больные дети не должны быть со здоровыми. Вот когда ты полностью вылечишься, тогда мы подумаем об этом. Сначала ты, может, походишь в детский сад, в подготовительную группу, и научишься там читать и писать, чтобы прийти в школу и уже быть на одном уровне с другими детьми. А так как же ты будешь с ними? Они уже давно все буквы выучили, они уже, небось, таблицу умножения учат, а ты еще даже цифр не знаешь. Нет, так не пойдет, надо хорошо подготовиться. А на следующий год они тебя обязательно возьмут.

Борька вздохнул и расстроенно сказал:

— Я не доздусь целый год, это же це-е-лый год! Я бы узе мог Пивасика научить столько всего.

— Ничего страшного, ты уже его можешь чему-то научить, — сказал я. — А потом, когда пойдешь в школу, будешь учиться дальше. Не все ж сразу учится.

Вместе с Валентиной Ивановной мы уговорили Борьку, чтобы он подождал со школой, и я взял его на руки и отправился обратно в больницу.

— Дядя доктол, это твоя такая машина? — радостно сказал Борька, когда я посадил его на заднее сиденье. — Детская?

— Да, это моя машина, — усмехнулся я. — У тебя тоже будет такая, но только когда вырастешь и будешь хорошо учиться, а для этого выздоровеешь, будешь хорошо кушать, слушаться докторов и не убегать из больницы. И вот когда ты станешь таким, как я, у тебя тоже будет такая машина.

— Будет, — уверенно сказал он. — Когда я выласту, я тозе буду доктолом. Как ты!