Ночные проповеди - Кен Маклауд

На физкультуре, правда, пришлось выучить пару танцевальных движений. Церковь, в лоне которой воспитали Кэмпбелла, неодобрительно относилась ко всякого рода пляскам. До сих пор он не понимал, почему. Теперь понял. Не считая наркотиков и выпивки, они оказались самым жутким воплощением развращенности, какое Кэмпбелл видел своими глазами. Пары и группы людей, некоторые – одного пола, корчились, терлись друг о друга. Пот каплями блестел на лицах, на обнаженной коже – а ее виднелось в избытке. Вонь пота густо висела в воздухе, мешаясь с ароматами духов и феромонов, с дымом табака и марихуаны. Наплывали запахи наркотиков более экзотических. Иной дымок вдохнешь случайно – и голова кружится, ощущение на несколько секунд, будто от джетлага – но гораздо приятнее.

Но самый венец разврата – одежда. Кэмпбелл позаботился выяснить заранее, что «Карфаген» не клуб фетишистов или чего-то в этом роде. Но все равно нормальными здешние наряды никак нельзя было назвать. Немало людей, как и Джон Ричард, носили обычную выходную одежду – хотя у женщин она была нескромно скудной. Но прочие… Мужчины в щегольских кричащих подражаниях костюмам викторианской и эдвардианской эпох либо в странных сочетаниях того и другого; женщины в платьях, хотя и не открывавших слишком уж многое, но выставлявших напоказ и подчеркивавших округлости, изгибы: талию, бедра, груди, шеи. Длинные платья вполне скромного покроя стали извращенно, грубо сексуальными, будучи исполненными из блестящего черного или красного винила или из кожи. Некоторые стили – не говоря уже о телесных модификациях вроде длинных клыков – явственно указывали на приверженность нечистой силе: ведьмовству, вампиризму, сатанизму! Другие платья хорошо смотрелись бы на маленьких девочках, но видеть взрослых женщин в кружевных бело-розовых одеяниях с бантиками, ленточками и тому подобным (с чрезмерным множеством этого подобного, превращающим наряд в самопародию) казалось настолько же гротескным, насколько и извращенным. Джон видел в Окленде японских девушек в подобных костюмах (стиль этот назывался «готическая лолита»). Они казались очаровательными, без тени порочности. Но здесь чрезмерность этих нарядов казалась нарочитой, их обладательницы явно знали, как сильно тревожат и возбуждают других.

Кэмпбелл протолкался мимо оскверненной кафедры и пошел вдоль стены, чтобы, обойдя толпу, пробиться к бару и выпить – наконец-то – холодного пива. На ходу посмотрел на высокую гибкую женщину в пышном детском, притворно невинном платье, с сумочкой, сделанной из того же материала, что и детские круглоносые туфельки на ногах.

Она заметила его взгляд, улыбнулась и отступила на шаг, будто приглашая присоединиться. Но по ее движению Кэмпбелл понял – сам не зная как, – что она вовсе не «она». Это был мужчина в платье «лолиты».

Джон Ричард улыбнулся потерянно, покачал головой и отступил со всей возможной скоростью к стойке бара. Не оглядываясь. Протискиваясь сквозь толпу, он понял: замеченный трансвестит был далеко не единственным. Кэмпбеллу будто сняли пелену с глаз, и не успел он добраться до стойки, как на его пристальный взгляд ответили три раза. На столь явное внимание к своей персоне Джон Ричард реагировал растерянной, жалкой улыбкой, ужасаясь тому, что эти люди, наверное, считают, что он ими заинтересовался. Затесавшись в совсем уж плотное скопление людей у бара, он испытал облегчение. Когда Кэмпбелл заказывал лагер, его голос слегка дрожал.

– Что-нибудь еще хотите? – осведомилась барменша, ставя перед ним бутылку.

– Э-э, еще одну, пожалуйста, – спохватился он, вспомнив, что одной надолго не хватит – и жажду ею не утолить.

Барменша глянула нетерпеливо и сунула ему вторую бутылку. Схватив пиво, Джон продрался наружу и осмотрелся, отыскивая место. Неудача: все столики были заняты. И все барные стулья тоже. Сидевшая у дальнего конца стойки женщина вдруг поймала его взгляд, посмотрела с вызовом прямо в глаза. Красивая: рыжая, с длинными волосами, в длинном зеленом бархатном платье с золотой вышивкой по вороту. Женщина посмотрела пристально на Кэмпбелла, подняла руку с длинным бокалом в ней и поманила его согнутым пальцем. В улыбке ее не было ничего искушающего, порочного. Просто улыбка совершенно обычного человека. Ошарашенный, нервничающий Кэмпбелл обрадовался возможности поговорить хоть с кем-нибудь, а не стоять в одиночестве, и пошел к ней, будто притянутый невидимой нитью, привязанной к ее призывно согнутому, повелевающему пальцу.

– Новенький? – спросила женщина. Джон кивнул и отключил музыку в ушах.

– Ох-о, – изрекла женщина, отхлебнула и смерила его взглядом.

– Дэйв – мой жених, – сообщила она.

– Дэйв?

Она махнула рукой в сторону кафедры.

– Диск-жокей. Дэйв Варшава.

– О, Дэйв Варшава! – воскликнул Кэмпбелл так, будто знал его.

Впрочем, радость в голосе подделывать не пришлось – как хорошо, что у собеседницы есть жених! Можно расслабиться.

– Я – Джессика, – сообщила женщина так, будто и это имя он должен был знать.

– Рад познакомиться. Мое имя – Джон. Джон Ричард.

– Чудесно. Джон-Джон, твое пиво нагреется.

Он отхлебнул, ощущая блаженную прохладу, расходящуюся от пищевода, и вздохнул.

– Хорошо пошло? – осведомилась Джессика.

– Да.

– А для кого другая? Джон чуть смутился.

– …В общем, тоже себе. Не хотелось слишком быстро возвращаться в очередь.

– Конечно, – согласилась женщина и снова смерила его взглядом. – Ваш брат сюда редко заходит.

– Кто, новозеландцы? – неуклюже сострил он.

– Нет. Гомофобы.

– Я не… – выговорил Кэмпбелл раздраженно.

– Ты не любишь голубых, – бесцеремонно перебила его Джессика. – И к тому же настоящий хам.

– Хам? Да я же и слова никому не сказал!

– Именно! И слова не бросил моему хорошему другу Арлену, а на всех трансов смотришь, как на зверей в клетке, пока не догадался снова изобразить улыбочку. Я уже не говорю про то, как ты глазел на гомосексуальные пары, пробираясь через весь зал.

Кэмпбелл отшатнулся, звякнув бутылками.

– Вы за мной следили?

– Дэйв за тобой присматривал и подсказал мне, – сообщила Джессика и указала на свое ухо с наушником. – Он умеет различать тех, от кого можно ожидать проблем.

– Я не хочу устраивать проблем, просто, знаете, посмотреть, пройтись у сцены…

За веселостью его голоса пряталось отчаяние. Ему не раз говорили: «Грех ваш постигнет вас»[6]. Именно так оно и есть. Грех постиг.

– А-а, – выговорила Джессика и понимающе улыбнулась, довольная собой. – Значит, ты просто любопытствовал.

– Да, да, любопытствовал! – подтвердил Джон Ричард с облегчением.

– Без всякой враждебности?

Кэмпбелл нахмурился. Лгать не хотелось – но и напрашиваться на скандал тоже.